Нашим первым шагом было предупредить советских руководителей о том, что грядут серьезные последствия. 3 мая составленное Зонненфельдтом, Лордом и мной президентское письмо было отправлено Брежневу с информацией о моей безрезультатной встрече с Ле Дык Тхо. Нам казалось, что письмо говорит Брежневу о том, что Ханой пытается заставить нас принять условия, равнозначные капитуляции. Мы этого не допустим. Имея опыт на парижской встрече, мы больше не будем передавать никаких предложений. В свете поведения Ханоя нет причин верить в то, что они будут иметь какой-то позитивный результат. В письме говорилось о «решениях», которые готовятся к принятию. Подразумевалось, что Советский Союз, по меньшей мере, частично несет свою долю ответственности. В нем содержалась строгая просьба Брежневу в срочном порядке «дать оценку ситуации».
Остальная часть дня 3 мая прошла в подготовке военных планов. В них входили разные уровни воздушных налетов к северу от 20-й параллели. Никсон проработал со мной варианты поздно вечером в гостиной Линкольна, но не принял никаких решений. Холдеман присутствовал на одной из этих встреч. Он не высказывал мнений по поводу военных операций, но всеми силами выступил против отмены встречи в верхах и заявил об этом. Он не видел никакой пользы для нас в проявлении инициативы в этом вопросе; это, напротив, повредит президенту, представив его импульсивным человеком. Никсон предложил, чтобы Холдеман и я выяснили мнение Конналли.
Мы нанесли визит Конналли в Министерстве финансов примерно в полдень в четверг 4 мая. Кабинет не обладает просторами кабинетов муссолиниевского стиля, которые были выстроены в 1930-е годы, как было с министерствами внутренних дел, торговли или юстиции. Там также отсутствовала атмосфера сверх-огромного зала заседаний в духе провинциальной корпорации, ставшая судьбой государственного секретаря с 1947 года. Это было здание элегантное, с удобными для человека пропорциями, в котором Эндрю Джексон[90] установил противоречие, связанное с его размещением, тем, что указал его своей тростью, таким образом навсегда лишив возможности из Белого дома видеть Капитолийский холм, и отменил дотошное мастерство Ланфана[91] в прокладке улиц Вашингтона.
Холдеман и я сидели на диване, Конналли в кресле напротив нас. Его глаза сузились и косили, что вошло у него в привычку, когда он оценивал стоящий перед ним вызов. Мы объяснили, что президент был настроен решительно на возобновление бомбардировок района Ханой – Хайфон, начав с трехдневного удара В-52-ми, и решил опередить возможную реакцию Москвы, отменив саммит. Холдеман сказал, что он не согласен с последним. Конналли громогласно поддержал Холдемана. Он ничего и слышать не хотел об отмене; во внутреннем плане мы от этого ничего не получим. И в том, и в другом случае нас обвинят в подрыве отношений Восток-Запад. Если мы проявим инициативу, то обвинение в опрометчивых действиях будет добавлено к обычному шквалу критики. Нам следует делать то, что мы считаем необходимым, и оставить решение дилеммы на усмотрение Советов, чье оружие стало причиной всего этого. В любом случае, Конналли не считал предрешенным выводом решение Советов об отмене саммита.
Как только Конналли заговорил, я понял сразу, что он прав. В течение месяца я проводил стратегию, направленную на достижение советского молчаливого согласия с нашими военными действиями, расширяя перспективы успешной встречи в верхах. После доведения дела до такого состояния не имело смысла отказываться даже от попытки испытать на практике то, над чем мы трудились так много. Я соглашался с предварительным решением Никсона, принимая во внимание его великолепное знание внутренних политических взаимосплетений. Но когда член кабинета, которого обычно считали лучшими политическими мозгами в администрации, рассматривал отмену саммита делом внутренней ответственности, я виновато понял, что на «Секвойе» впал в смертный грех всех президентских помощников: позволил поддаться искушению и принять аргументы, потому что они были созвучны с президентскими приоритетами. Мой долг состоял в том, чтобы говорить недвусмысленно по тем вопросам, за которые я несу ответственность. Совершенно ясно, что я не пошел на то, чтобы поставить внешнеполитическое дело против отмены визита на борту «Секвойи». Фактически главной целью моей московской поездки было переложить ответственность за отмену на Советы и сделать так, чтобы это дело было для них настолько трудным, насколько это возможно. Твердая позиция Конналли дала мне возможность исправить свою ошибку.
Вторым вкладом Конналли было подчеркивание того факта, что поскольку нам не следует отменять саммит, мы также не должны и воздерживаться от того, что мы считали необходимым предпринять, из опасения, что это сделают Советы. Какие бы мы ни приняли меры, они должны быть решительными. Бросать вызов Советскому Союзу было фактически безопасно, если мы не показывали каких-либо колебаний. Главный вопрос, как сказал Конналли, состоит в том, что будет самым эффективным военным ответным действием. Это тоже прояснило ситуацию. Слишком много дискуссий в правительстве было сфокусировано на второстепенных вопросах. Да и ответы не могут быть лучше задаваемых вопросов. Самым жизненно важным вкладом, который могут внести помощники, является определение главного вопроса. Конналли это сделал.
Я сказал Конналли, что нам необходим военный шаг, который одним махом потрясет Ханой в достаточной степени, чтобы изменить ход событий во Вьетнаме, и чтобы он был достаточно обоснованным в плане американского общественного мнения. Трехдневный удар по Ханою и Хайфону обеспечит такое потрясение, но оно будет довольно коротким. В долгосрочном плане военные действия могут быть отвергнуты из-за общественного негодования, которое, вероятно, возникнет. Это будет как манна небесная для наших критиков. (Это также совпадало с противодействием генерала Абрамса, который, даже при том, что его ВВС получили подкрепление намного больше его рекомендаций, по-прежнему настаивал на том, что ему были нужны все его резервы для решающего сражения в Южном Вьетнаме.) Стратегия, которую я предпочитал, представляла собой план, который впервые был разработан моими сотрудниками в 1969 году и вновь представлен Хэйгом 6 апреля: блокада Северного Вьетнама, дополненная минированием.
Я предпочитал блокаду, потому что она заставила бы Ханой сохранять свои поставки и таким образом замедлить свое наступление, по крайней мере, до тех пор, пока не будут установлены надежные новые сухопутные маршруты через Китай. Поскольку большинство поставок будет советским, это осложнит задачу. Я предпочитал минирование, потому что после изначального решения оно будет автоматическим; оно не требовало повторных столкновений с блокадой, осуществляемой путем перехвата судов. Даже несмотря на то, что вся тяжесть остановки наступления по-прежнему будет лежать на войсках в Южном Вьетнаме, как только поставки противника на юге истощатся, минирование создаст сильное давление для ведения переговоров. Я соглашался с необходимостью бомбардировок к северу от 20-й параллели, включая Ханой и Хайфон, особенно сосредоточившись на авто– и железнодорожных связях с Китаем, при помощи которых Ханой попытался бы преодолеть блокаду. Но она должна быть проведена с постоянством истребителями-бомбардировщиками, а не преимущественно В-52-ми.
Завершив дела с Конналли, я разложил эти аргументы перед Никсоном в Овальном кабинете. Готовность Никсона принять их продемонстрировала, до какой степени неохотно, несмотря на всю его браваду, принималось им «решение» об отмене саммита. Он назначил встречу на 15.00; он, Хэйг, Холдеман и я должны были быть ее единственными участниками. Тем временем я спросил адмирала Мурера относительно мнения объединенного командования начальников штабов о варианте с минированием и когда его можно было бы осуществить. Мурер был полон энтузиазма, постоянно рекомендуя минирование еще в 1960-е годы. Он также принимал участие в планировании операции «Утиный крючок» в 1969 году, его консультировал Хэйг по этому вопросу в начале апреля. Он полагал, что минирование может быть осуществлено уже 9 мая, индокитайского времени, или вечером 8 мая, по вашингтонскому времени.
Когда мы встретились в убежище Никсона в здании Исполнительного управления в назначенный час, президент был в хорошей форме, спокоен и настроен рассуждать аналитически. Единственным признаком, свидетельствующим о его взволнованности, было то, что вместо того, чтобы, как водится, развалиться в кресле, положив ноги на скамеечку, он ходил взад-вперед, размахивая трубкой, которую он временами покуривал, что раньше мне даже и не доводилось видеть, – еще один из неиссякаемого запаса сюрпризов моего шефа. С одной стороны, он имитировал Макартура. С другой, приучал себя к решению, от которого будет зависеть его политическое будущее. Игра в сторону, он был настроен решительно, его вопросы были вдумчивыми и по существу. Почему минирование предпочтительнее блокады, хотел он знать. Я ответил, что главное преимущество было в том, что оно требовало только одного решения; после установки мин все заканчивается, до тех пор, пока они не самоликвидировались, обычно через четыре месяца. Блокада же, напротив, вызывала бы ежедневные столкновения с Советами. Каждый раз, когда останавливалось бы судно, мы видели бы повторение драмы кубинского ракетного кризиса; наш вызов и советская реакция на него повторялись бы из раза в раз снова и снова, не исключено, даже и по телевидению. Опасность случайной ошибки или предлога для серьезного инцидента была бы слишком большой.
Довольно интересно, но Никсон не вспоминал больше об отмене встречи в верхах. То ли убежденный аргументами Конналли, то ли своим собственным длительным желанием выполнить план Эйзенхауэра посетить Москву, он приступил к более сильным военным ответным действиям, чем все те, которые рассматривались ранее, и пожелал, чтобы ответственность за отмену встречи в верхах лежала на Советах. Никсон в тот момент решил пойти на минирование северовьетнамских портов. Он выступит перед страной вечером в понедельник, 8 мая, или же сразу после того, как минирование станет выполняться. Он соберет совет национальной безопасности в понедельник утром, чтобы дать возможность своим советникам выразить свое мнение. И пусть вопросом о саммите в таком случае занимаются Советы.