Во второй половине дня 10 мая Добрынин пришел в комнату Карт в Белом доме, чтобы вручить мне советскую краткую ноту протеста. Примечательно, она ограничивалась ущербом, причиненным советским судам от наших бомбардировок, включая человеческие жертвы. Нота требовала гарантии неповторения подобного. В ней ничего не говорилось о минировании. Тот факт, что она пришла по нашим секретным каналам, демонстрировал советское желание сохранить ответ вне сферы ведения общественности. Добрынин даже высказал нам свое «личное мнение» о том, что решение Москвы действовать таким образом было «поощряющим», но, возможно, «преждевременно» делать конечные выводы. Шутливо он спросил меня, что, по моему мнению, политбюро решило. Я ответил, что поместил бы мой ответ в запечатанный конверт, который мы оба посмотрели бы, когда кризис закончится. (Я так не сделал, но если бы сделал, в записке предсказывалось бы, что Москва отложит встречу в верхах на зафиксированную не слишком позднюю дату.) Я напомнил ему об интересе президента в новой эре наших отношений. Добрынин задал подробные вопросы относительно предложения о прекращении огня. Мы оба тактично говорили о беседах, которые проходили бы, «если» бы оба руководителя встретились.
Добрынин был хорошим шахматистом. В конце встречи ни с того ни с сего он спросил, собирается или нет президент принять министра внешней торговли Патоличева. Я совсем не был удивлен этой просьбой; она могла только означать, что советские руководители решили подстроиться под наш подход, когда все идет как обычно. Стараясь соответствовать его напускной беззаботности, я допустил, что, возможно, смог бы организовать встречу в Овальном кабинете. Играя сам немного в шахматы, я упомянул, что традиционно в таких случаях приглашаются фотокорреспонденты. Добрынин посчитал это весьма уместным.
Во время любого кризиса напряженность нарастает постепенно, подчас почти невыносимо, вплоть до какого-то решающего поворотного момента. Беседа с Добрыниным, если еще и не стала поворотным моментом, сняла напряжение. Мы знали, что встреча на высшем уровне по-прежнему стоит на повестке дня. Каждый день, прошедший без ее отмены, делал все вероятнее перспективу ее проведения. В таком случае Ханой будет изолирован; мы бы выиграли нашу игру. Я быстро назначил встречу между президентом и Патоличевым на следующее утро.
Мы проснулись 11 мая к первому официальному заявлению агентства ТАСС. Оно было и запоздалым, и слабым. Советский Союз рассматривал наши действия как «недопустимые» и собирался «извлечь из них соответствующие выводы». Соединенным Штатам советовалось вернуться за стол переговоров в Париже. Советское правительство «решительно» настаивало на том, чтобы американские военные меры были «отменены без задержки», что, как прекрасно это знала Москва, сделать технически невозможно, и что свобода судоходства должна соблюдаться, что не имело к делу никакого отношения, поскольку мы не останавливали суда в море. Что касается помощи Северному Вьетнаму, то ТАСС использовал несколько странный язык. Было отмечено, что советский «народ» (именно так, не правительство) «присоединяется» к борьбе. Советский «народ» продолжит оказывать вьетнамскому народу «необходимую поддержку» (не «растущую» помощь, как просил Ханой). От заявления исходил дух проволочек и колебаний.
Не таким был подход Николая Семеновича Патоличева, когда он появился на 30-минутный визит вежливости в Овальном кабинете. Корреспонденты и фотографы получили разрешение войти, чтобы засвидетельствовать то, что было названо «обычной наигранной сердечностью»[96]. Однако в этом случае, наигранные или нет, улыбающиеся лица передавали советское послание, и оно однозначно говорило о встрече в верхах. Даже шутка для прессы была символической и по советским стандартам чрезвычайно тонкой; темой (не знаю, почему) стало отличие в произношении по-русски и по-польски слова «дружба». Чтобы все были в курсе и все поняли правильно, Патоличев расплывался в улыбке, когда покидал Белый дом. Корреспондент телевидения спросил его, остается ли в повестке дня саммит. «У нас никогда не было никаких сомнений», – ответил советский министр, глядя простодушно с широко открытыми глазами на, похоже, бесконечную тупость этих американцев. «Не знаю, почему вы задали этот вопрос. Разве вы сомневаетесь?»
Последняя остававшаяся неопределенность была устранена, когда Добрынин и я встретились за вторым завтраком в тот же день для продолжения регулярных дискуссий в рамках подготовки к встрече в верхах. Добрынин утверждал, что Соединенные Штаты «преувеличивают советскую роль во Вьетнаме»; я подчеркнул, что важно прекратить войну. С нашей стороны мы были готовы решить только военные вопросы или согласиться на общие принципы политического урегулирования. В середине завтрака один из помощников Добрынина принес послание от Брежнева на русском языке, которое было ответом на письмо Никсона от 8 мая. Обычно советское посольство сопровождало текст письменным переводом. На этот раз помощник Добрынина пришел на помощь таким образом, что, если бы значение письма зависело от точности перевода, свел бы на нет поставленную цель. Но даже грубый устный перевод не оставил никаких сомнений в том, что Брежнев избегает любого намека на конфронтацию, несмотря на обычные предупреждения относительно последствий наших действий. Я невинно спросил, относится ли предупреждение Брежнева к новым действиям или к шагам, которые уже были предприняты. Несомненно, как ответил Добрынин, его терпение, казалось, подверглось испытанию в силу моей беспросветной тупости, генеральный секретарь мог только иметь в виду дополнительные меры к тем, которые были объявлены 8 мая. Так как Добрынину было приятно сыграть роль профессора, я спросил, почему письмо никак не затрагивает саммит. Добрынин ответил, что поскольку мы не запрашивали об этом в нашем послании от 8 мая, политбюро не видит необходимости в ответе на это. (Для любого человека, знакомого с советской дипломатической тактикой, такая учтивость стала новым явлением.) Я спросил еще, надо ли нам задавать вопрос относительно саммита. «Нет, – сказал Добрынин, – вы справились с трудной ситуацией на редкость хорошо».
Встреча в верхах оставалась в повестке дня. Кризис был пройден.
11 мая Пекин тоже прозвучал. Комментатор «Жэньминь жибао» выразил решительную поддержку народа Вьетнама и «крайнее негодование и строгое осуждение» минирования Северного Вьетнама. Но автор ни осудил Никсона, ни отметил никакой китайской реакции на кампанию по перехвату судов. Китай был «надежным тыловым районом» Вьетнама, что фактически означало отсутствие действий. Даже более удивительно то, что «Жэньминь жибао» опубликовала полный текст выступления президента. Не исключено, китайские руководители хотели, чтобы их народ узнал о нашем вызове Советскому Союзу. Какой бы ни была мотивация, это был первый случай, когда китайские «массы» увидели сообщение о непримиримости Ханоя и нашей мирной программе. Непреклонные фанатики северовьетнамского политбюро могли трактовать это только как холодное размежевание со стороны двух основных союзников.
Восточноевропейские союзники СССР быстро последовали примеру. Польский заместитель министра иностранных дел дал понять, что планируемый визит Никсона в Польшу по-прежнему может состояться. Поскольку переговоры с глазу на глаз были неизбежны, Польше не надо было больше говорить о минировании Северного Вьетнама; другими словами, мы избежали даже формальных протестов.
К тому времени также Новая Зеландия, Австралия, Таиланд, Южная Корея и Великобритания открыто выразили полную поддержку; остальные из наших союзников по НАТО и Япония в приватном порядке выразили нам свое понимание. Никто не высказал возражений. Телефонный опрос, проведенный фирмой А. Синдлера, показал, что 86 процентов американской общественности поддержали речь президента; центр общественного мнения оценил одобрение в 74 процента. А советская реакция нейтрализовала почти всю шумную оппозицию.
С того времени подготовка к встрече в верхах продолжилась с Добрыниным в очень дружественной атмосфере. 12 мая мы с ним уже обсуждали такие протокольные моменты, как обмен подарками. После этого акцент был сделан на договоре по ОСВ и других темах саммита.
11 мая я посчитал, что Ханой уже достаточно изолирован и будет готов пойти на контакт. Я направил Ле Дык Тхо, который все еще оставался в Париже, отрывок из моей пресс-конференции 9 мая, подчеркивающий нашу готовность возобновить переговоры. Ле Дык Тхо находчиво ответил, послав мне отрывок из его пресс-конференции 12 мая. Он повторил свое настойчивое требование создания коалиционного правительства, хотя более умеренным тоном, чем тот, к которому он прибегал 2 мая. Еще раз это показало ошибочность распространенного мифа о том, что Ханой займет примирительную позицию только тогда, когда мы проявим «добрую волю». На самом деле все было наоборот. 12 мая «Душка» подтвердил готовность возобновить переговоры без всяких условий:
«Если г-н Никсон действительно желает вести серьезные переговоры, то в том, что касается нас, мы, будучи приверженными нашему серьезному подходу и доброй воле, приняли решение найти вместе с американской стороной логическое и разумное решение вьетнамской проблемы. В течение последних двух десятилетий в своей борьбе за независимость и свободу вьетнамский народ вел переговоры о мирном урегулировании вьетнамской проблемы с французским правительством в 1954 году и принимал участие в мирном урегулировании лаосской проблемы с Соединенными Штатами в 1962 году. Посему, в настоящее время нет причин не прийти к согласованному решению вьетнамской проблемы. Этот вопрос, конечно, зависит от подхода г-на Никсона».
Я был уверен сейчас в том, что серьезные переговоры возобновятся, как только наступление Ханоя завершится.
И наступление застопорилось. Атака северных корейцев на Хюе так и не набрала должного напора. Контум не пал; не пал и осажденный Анлок. Контрнаступление южных вьетнамцев с целью освободить Анлок развивалось мучительно медленно. Однако тактическое применение В-52 на юге явно разрушило северовьетнамское наращивание, и через несколько месяцев минирование все больше и больше затруднит накопление поставок северными вьетнамцами для очередного большого прорыва.