По другую сторону баррикад я был частым получателем посланий от Никсона, в которых меня ругали за недостаточную смелость и жесткость при ведении военных действий. 9 мая мне спустили памятную записку с требованием поиска новых путей нанесения ударов по противнику силами ВВС:
«У нас есть мощь для того, чтобы уничтожить его военный потенциал. Вопрос в одном: есть ли у нас желание использовать эту мощь. Что отличает меня от Джонсона, так это то, что у меня этого желания в избытке. Если мы сейчас потерпим поражение, то это случится потому, что бюрократы и бюрократия, а особенно те в Министерстве обороны, кто будет яростно поддержан союзниками в Штатах, найдут способы разрушить сильные, решающие действия, которые, как я дал понять, мы собираемся осуществить. На этот раз я хочу, чтобы военные, и я хочу, чтобы аппарат СНБ, вышли с какими-то собственными идеями, которые рекомендовали бы действие, являющееся очень сильным, угрожающим и эффективным»[97].
10 мая вышел президентский указ, один из большой серии, с выражением его веры в действенность психологической войны; как обычно, он сильно преувеличил возможности ЦРУ в этой области. Он хотел распространить информацию о том, что все северовьетнамские полки прекратили свое существование и что моральных дух северных вьетнамцев разложился. Никсон полагал, что у ЦРУ «полное отсутствие представления» в этих вопросах. 13 мая поступила памятная записка, отменяющая в какой-то мере предыдущую жесткость фразой о том, что три новые эскадрильи, направленные во Вьетнам, должны сделать возможным для нас ускорить выполнение программы нашего вывода войск, дав нам возможность убрать дополнительные войска поддержки. К 15 мая Никсон предлагал, чтобы мы сосредоточили все танки в Южном Вьетнаме для «по крайней мере, одного неожиданного наступления на противника» в каком-то районе, где их можно было бы эффективно использовать. Он предположил – не без оснований, – что эти идеи, возможно, не все будут по достоинству оценены Мурером, Абрамсом, Хэйгом и мной, но напоминал Хэйгу и мне о выдающихся способностях Паттона и Макартура и настаивал на том, чтобы мы прочли вдохновляющий отрывок из Черчилля. Он правильно сокрушался по поводу того, что военные, которых третировали годами гражданские руководители, оказались неспособными творчески отреагировать, когда им предоставляется свобода действий. (Аль Хэйг, как он согласился, «несомненно, является исключением».) 18 мая Хэйг был должным образом отмечен в президентской памятной записке с приказом, чтобы наши бомбардировки были продолжены во время пребывания президентской команды в Москве. (Хэйг должен был оставаться в Вашингтоне.) Никсон написал, что он не совершит ту же ошибку как тогда, когда ограничил бомбардировки в связи с поездкой в Китай. После московского саммита он хотел проведения большего количества ударов бомбардировщиками В-52 в районе Ханой – Хайфон. В субботу 20 мая в день выезда в Москву вереница бумаг закончилась длинным меморандумом для Хэйга с дальнейшими указаниями по проведению военной кампании против Северного Вьетнама во время отсутствия Никсона. Он не хотел, чтобы у прессы были поводы для сообщений, которые мы «позволяли» во время этого периода. Он хотел «непрекращающихся воздушных налетов» и гораздо большего на пропагандистском фронте.
Никсон имел право на некоторое ослабление своего нервного напряжения. Несмотря на всю его уязвимость и браваду, факт остается фактом, что он действовал смело и выиграл блестящую рискованную партию. Он бросил вызов Советскому Союзу и в меньшей степени Китаю, а в итоге улучшил отношения с ними обоими. Он не допустил военного краха Южного Вьетнама, который (в 1972 году) подорвал бы эти отношения и весь план нашей внешней политики. После недель нетерпеливых раздумий относительно отмены московского саммита Никсон остановился на более мудрой стратегии использования советской ставки на успех встречи в верхах для того, чтобы сдерживать советскую реакцию, заполучить свободу рук во Вьетнаме и, в конечном счете, довести до логического конца наши терпеливые усилия в деле созидания более конструктивных американо-советских отношений.
С точки зрения ретроспективы все события представляются неизбежными. Факт остается фактом, что я, советский эксперт моего аппарата, равно как и ЦРУ, и Государственный департамент, все рассчитывали, что Советы отменят встречу в верхах, и это было тем фоном, на котором президент принимал свое решение. (Я, так или иначе, настаивал на военном действии, потому что саммит, проведенный в условиях демонстрации слабости, не стоит проведения.) То, что этот риск так и не материализовался, не умаляет смелости Никсона в том, что он пошел на него.
Задним числом есть возможность увидеть, почему Советы предпочли не идти на конфронтацию с нами. При всех этих скачках Кремль понял для себя главное значение американо-советских отношений. Каковы бы ни были наши затруднения с конгрессом, мы, как представляется, победили бы в реальной гонке вооружений, – если не сразу, то уж точно тогда, когда общественное настроение изменилось бы под воздействием нарастающей напряженности. Увязка не была риторической болезненной реакцией в глазах советских руководителей. Отмена саммита создала бы самый худший из кошмаров для Советов: американские отношения с Пекином, не сбалансированные равноценными связями с Москвой. А это подорвало бы всю европейскую политику Советского Союза. На протяжении 30 лет и по понятным причинам Москва была занята германским вопросом; восточные договоры Брандта находились в стадии утверждения германским парламентом, но их судьба висела на волоске. Наше действие было кардинально важным. Новая «холодная война», несомненно, испортила бы всю музыку политики Брандта; тщательно вынашиваемая стратегия Советского Союза для Европы треснула бы по швам. Отмена саммита нанесла бы ущерб экономическим перспективам Советского Союза: Брежнев принял стратегическое решение добиваться западной и, особенно американской, торговли и технологий; эта надежда испарилась бы без встречи на высшем уровне. И во многих других важных областях, таких как Ближний Восток, эра конфронтации открывала бы неприятные перспективы перед советскими руководителями.
Осознавая свою собственную уязвимость, Кремль в силу этого отделался от своего беспокойного маленького союзника на другой стороне планеты. Продолжая подготовку к саммиту, Москва помогла нейтрализовать нашу внутреннюю оппозицию, что дало нам свободу рук, с помощью которой мы сломали хребет наступления Северного Вьетнама. Наша стратегия разрядки – демонстрация рисков и соблазнение выгодами перед Советами – сделала возможной ничем не ограниченную попытку довести наше участие во Вьетнамской войне до почетного завершения. Никсон мог отправляться в Москву с достоинством, поскольку мы не принесли в жертву тех, кто доверился нам, с уверенностью, так как взаимосвязанный замысел нашей внешней политики выдержал небывалое давление, и с надеждой на то, что мы закладываем фундамент глобального равновесия, которое могло принести безопасность и прогресс обеспокоенному термоядерному миру.
IXМосковский саммит
Когда вопреки всем ожиданиям мы отправились в Москву на борту президентского самолета в субботу утром, 20 мая, настроение было оптимистичным и даже радостно-приподнятым, не омраченным излишним унижением. Несмотря на нападки как со стороны Ханоя, так и наших критиков, мы решительно стояли на своем; мы отправились в Москву с достоинством. За нами был редкий консенсус общественности, вызванный удивительными событиями предшествующего месяца. Консерваторы радовались минированию Северного Вьетнама; они расценивали встречу в верхах как отступление Советов. Либералы почувствовали облегчение в связи с тем, что встреча состоялась вообще. Некоторые авторы передовиц действительно были озабочены тем, что мы, возможно, угодили в западню, аналогичную той, которая поставила крест на саммите Хрущев – Эйзенхауэр в Париже в 1960 году[98], но никто из нас на борту не верил в это.
Две переговорные команды по договору об ОСВ почти ежедневно решали вопросы в Хельсинки, а во время моей апрельской поездки мы фактически согласились с Брежневым об объявлении принципов международного поведения. Проведение встречи на высшем уровне стало кульминацией наших настойчивых усилий четырех лет в вопросах увязки – что контроль над вооружениями не может выступать сам по себе, что советская помощь Вьетнаму и сдержанность на Ближнем Востоке являются важными условиями прогресса в других областях. В дополнение к главным соглашениям по ОСВ и принципам поведения шли переговоры по целой партии других соглашений, срок окончания которых приурочивался к дате начала саммита. Два руководителя редко подключаются к конкретным переговорам по этим темам; в нескольких случаях привязка к сроку начала саммита касалась Добрынина и меня в рамках секретного канала и была быстро урегулирована. Как правило, знание того, что Брежнев и Никсон хотели, чтобы документ был подписан во время саммита, содействовало созданию духа компромисса с обеих сторон. В итоге шесть вспомогательных соглашений ожидали руководителей: о сотрудничестве в защите окружающей среды, о сотрудничестве в области медицинской науки и здравоохранения, о сотрудничестве в исследовании и использовании космического пространства в мирных целях, о сотрудничестве в области науки и техники, о предотвращении инцидентов в открытом море и в воздушном пространстве над ним путем создания международных «правил» предупреждения столкновений судов в море, а также об учреждении американо-советской смешанной комиссии по экономическому сотрудничеству.
Разумеется, ни одно из этих соглашений, даже уже тогда, когда высохли чернила, не разрушало фундаментальных причин конфликта, из-за которого у нас было острое разделение внутри страны. Либералы в те дни (до выхода томов «ГУЛАГа» Солженицына) имели склонность считать, что либо Советы уже смягчились и дипломатии оставалось только убрать паутину уже закончившейся «холодной войны», либо, в худшем случае, что несколько оставшихся подлинных причин напряженности могут быть ликвидированы при помощи усиленной демонстрации доброй воли с нашей стороны. Консерваторы, проявляющие беспокойство в связи со встречами руководителей двух государств на высшем уровне, в целом предпочитали звук труб антикоммунизма, как будто риторика смогла бы разрушить стены советской империи. Они не объясняли, как мы могли бы проводить такой курс во внутреннем плане среди вьетнамской истерии. Перед нами лежали в какой-то мере разные перспективы с точки зрения либералов и консерваторов. Если говорить о советской мотивации, я склонен принимать во внимание анализ консерваторов. Говоря о тактике, я старался включить некоторые из взглядов либералов. В памятной записке для президента перед отъездом я обобщил советскую политику в различных частях мира и описал довольно суровый прогноз: