«Перспектива коренной перемены в советско-американских отношениях отнюдь не светлая. Соглашение по ОСВ, конечно, ознаменует некоторое продвижение вперед и могло бы стать предвестником более нормальных отношений, особенно если были бы какие-то улучшения в экономических связях. В обоих случаях Советы начинают делать ставку на менее изменчивые и более стабильные отношения. Ратификация германских договоров и выполнение соглашения по Берлину добавили бы какие-то элементы в пользу создания более постоянного советского интереса к стабильным отношениям.
В то же самое время в Европе Советы имеют интересы в договоренностях и соглашениях, которые вносят вклад в безопасность их собственной сферы, а не в подлинное европейское урегулирование. И конфликт интересов на Ближнем Востоке и в Азии, вероятнее всего, продолжится.
По причинам, глубоко коренящимся в идеологии этого режима и в структуре внутренней советской политики, советская внешняя политика останется антагонистической Западу и особенно США. Амбиции мировой державы советских руководителей и всех вероятных преемников, плюс их уверенность в своих возможностях подкрепления амбиций материальными ресурсами предполагают, что СССР будет усиливать свой вызов западным интересам с нарастающей мощью, а в каких-то ситуациях будет идти на риски, которые до настоящего времени представляются чрезвычайно опасными».
Но скептицизм не является жизнеспособной политикой сам по себе. Нам приходилось проводить сложную политику – и подвергаться ударам со стороны как либералов, так и консерваторов из-за нее, – будучи готовыми противостоять советскому экспансионизму и при этом быть восприимчивыми для более обнадеживающих сигналов. Мы не собирались позволить Советам монополизировать стремление к миру; мы не собирались поддерживать моральное лидерство свободных людей, если бы нас рассматривали как причину мировой напряженности, поскольку неоспоримый факт состоял в том, что ядерное оружие требовало от нас изучить все возможности, какими бы призрачно малыми они ни были, чтобы достичь взаимной сдержанности. Если бы мы не давали Советам шансов для экспансии и держали бы двери открытыми для подлинного сотрудничества, то мы смогли бы привить привычки к умеренности и способствовали бы приходу более конструктивного будущего.
Именно акцент на это и был сделан во время моего брифинга для прессы 21 мая, когда мы остановились в Зальцбурге на один день, чтобы приспособиться к смене часового пояса: две крупные страны, которые обладали большей частью арсенала вооружений в мире, должны вести себя, как я сказал, «с достаточной степенью предвидения, соизмеримой их мощи».
Резиденция, в которой мы остановились в Зальцбурге, стала совершенно впечатляющим началом для нашего появления в Москве. Это был дворец Клессхайм, расположенный примерно в 4 километрах от центра Зальцбурга, с парадными залами в стиле барокко и элегантными английскими садами. Забор удерживал прессу на расстоянии. Операторам была дана только одна возможность сделать фото, которое состояло из Никсона и меня, выглядящих весьма задумчивыми во время прогулки по гравиевым дорожкам за величественной изгородью. Я сейчас не помню, что мы обсуждали, но чаще всего в таких случаях, скорее всего, бывал бейсбол, чем какие-то глубокомысленные дела высокой политики.
Никсон провел встречу с расчетливым и проницательным канцлером Австрии Бруно Крайским, который умело использовал официальный нейтралитет своей страны, в результате чего ее влияние стало гораздо выше ее мощи, зачастую путем интерпретации мотивов соперничающих стран им самим. То, что он мог успешно выполнять такую эквилибристику, происходило благодаря его такту, уму и инстинкту в плане достижения границ возможного – и пределов – неблагоразумия. Он много поездил; его замечания относительно тенденций и отдельных личностей всегда были познавательными. У него было большое чувство юмора и еще большее геополитическое видение, чем у многих руководителей из более мощных стран. Одной из несоразмерностей истории является отсутствие связи между способностями некоторых руководителей и мощью их стран (премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю является еще одним хорошим примером нашего времени). Крайский и Никсон обменялись добродушными впечатлениями о международной обстановке. Будучи действующим политиком, Крайский не мог не восхищаться человеком, который совершает смелый поступок, ставя на кон свои выборы, и выигрывает. Никсон позднее отмечал, что хотел бы, чтобы Крайский поменялся местами с кем-либо из социалистических руководителей в одной из больших по масштабам европейских стран, внутреннее видение и устойчивость которых Никсон оценивает менее высоко.
Будучи в Зальцбурге, мы получили сообщения о том, что Брежнев совсем недавно укрепил свои внутренние позиции. Состоялся пленум Центрального Комитета партии, который официально одобрил его решение провести встречу на высшем уровне. Такой ритуальный акт приобретал особую значимость с учетом одновременного вывода украинского партийного руководителя Петра Ефимовича Шелеста из политбюро и его понижения в должности до заместителя премьер-министра (в коммунистических государствах партийные функции гораздо важнее, чем правительственная должность). Шелеста рассматривали как влиятельного сторонника жесткой линии, снимая его, Брежнев демонстрировал советской правящей группе, что теперь он у власти. Этот шаг улучшил наши переговорные позиции, поскольку Брежнев будет находиться под дополнительным давлением демонстрации значительных результатов на саммите.
Когда мы отправились в Москву утром в понедельник 22 мая, Никсон был в приподнятом настроении, хотя он по-прежнему озабочен тем, как раскрыть завесу над «Основными принципами американо-советских отношений», о которых госсекретарь Роджерс еще и не знал. Я сказал Никсону, что попытаюсь убедить Брежнева выдвинуть их таким образом, чтобы они выглядели как возникшие в процессе саммита. Откровенно говоря, я не оценивал советскую искусность достаточно высоко, чтобы быть уверенным в том, что мы проделаем это все удачно. Никсон согласился, однако, хоть и был на какое-то время в плохом настроении, смирился с вероятностью взрыва, как это было в Ханчжоу, когда неожиданно объявилось шанхайское коммюнике.
Для остальных Никсон усердно готовился к встречам во время саммита, изучая толстенные папки со справочными материалами, подготовленные моим аппаратом в сотрудничестве с Государственным департаментом. Одна информационная справка анализировала политическую позицию Брежнева и рекомендовала, чтобы Никсон избегал производить впечатление, что мы находимся под давлением и хотим «решить все на этих встречах в течение этой недели». Во второй описывалось детально маневрирование внутри политбюро. В третьей говорилось о личных качествах Брежнева и целях, в сравнении с китайскими руководителями:
«Брежнев и компания возглавляют сверхдержаву, которая во многих отношениях равна нашей собственной стране. Они говорят с учетом веса нынешнего стратегического паритета, в то время как китайская мощь проистекает из комбинации их долгого прошлого и их неизбежного будущего…
С учетом стадии наших двусторонних отношений и личных предпочтений Чжоу может проводить время с нами, делая экскурсы в историю и философию. Брежнев захочет говорить о конкретных вопросах – о формате совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, главных элементах соглашения по ОСВ, минах в хайфонском порту, разграничениях на Ближнем Востоке. Хотя он явно не будет знать всех деталей, как Громыко, его хорошо проинформируют, и он будет владеть имеющимся у него материалом, будет готов давить на Вас по конкретным вопросам. Он будет стремиться к достижению результатов и соглашений и не задумываясь будет продвигать в процессе какие-то тактические вещи».
Никсон делал пометки на своих справочных материалах; он задавал наводящие вопросы. Он также прочитал отрывки из моих переговоров с Брежневым в апреле. Но у него было не такого чувства напряженности, неопределенности и незащищенности, как во время поездки в Пекин. Он знал Москву и поэтому был более уверенным в себе. Он также знал, – даже если это еще и не стало достоянием общественности, – что основные вопросы по сути были уже урегулированы во время моей поездки в апреле или на переговорах разными ведомствами. Главной задачей Никсона станет проведение обзора международных событий с советскими руководителями. Это было его сильной стороной, и он был по праву уверен, что справится с этой задачей.
Мы приземлились в Москве в 16.00 в понедельник 22 мая. Весь день солнце не могло решить, принять ли ему участие в церемонии прибытия; его окончательное решение относительно встречи на высшем уровне оказалось двойственным, как и американо-советские отношения. Как раз накануне нашего прибытия оно спряталось за облаками, из-за чего церемония прибытия проходила под небольшим дождем. Как только церемония прошла, дождь прекратился. В честь нашего прибытия в Кремле бледный северный свет московской весны отсвечивал на американском флаге, который всего за минуту до этого был водружен над башнями, чтобы ознаменовать необычный факт того, что американский президент находится в городе.
Президент Николай Викторович Подгорный и премьер Алексей Николаевич Косыгин[99] встречали Никсона в аэропорту. Брежнев придерживался протокола; как генеральному секретарю партии ему не было необходимости присутствовать при этом. Он почти никогда не участвовал в церемонии встреч некоммунистических почетных гостей. В некоторых комментариях к этому со стороны осведомленной прессы, тем не менее, был заметен большой смысл в его отсутствии. Церемония была не такой упрощенной, как это было в Пекине, а чуть поторжественнее. Смысл явно был в том, чтобы несколько улучшить уровень приема по сравнению с китайским, но не настолько, чтобы обидеть Ханой. Небольшая толпа размахивала бумажными флажками в одной стороне вокзального здания; высокие должностные лица выстроились в линию на другой. Психологи смогут определить, что производит более холодное впечатление – пустая площадка, как в Пекине, или такая подозрительно небольшая толпа, которая символизирует минимум формальностей. В церемонии прибытия налицо была типичнейшая советская смесь грубой силы и поверхностной эффективности вкупе с подспудным ощущением того, что какая-то небольшая проблема может заставить весь это великолепный механизм застопориться. Внушительный почетный караул прошел перед нами, прежде чем нас отправили в суматохе к огромной веренице поджидавших советских лимузинов «ЗИЛ» – автомобилей, которые выглядят похожими на «Паккард» 1958 года выпуска и, как представляется, имели базовое шасси как у легкого советского танка.