Широкие проспекты Москвы были закрыты для движения транспорта, пока наш автомобильный кортеж, примерно 50 автомашин, устремился в направлении Кремля. Казалось, он стремился превысить рекорд скорости, установленный во время моей секретной поездки, и, вероятно, преуспел в этом. Автобусы блокировали все боковые улицы, тем самым не давая возможности «массам» приветствовать президента. То тут, то там можно было видеть толпы зевак, стоящих за этими баррикадами. Они были слишком далеко от нас, чтобы можно было судить об их настроении.
Слово «Кремль» несет некоторый зловещий оттенок; рассчитываешь увидеть здания, в которых угрожающие амбразуры отражают кровопролитную историю, свидетелями которой они были. Реальность с эстетической точки зрения была совершенно иной. То, что начиналось как крепость Москвы, было переделано итальянскими архитекторами в XV веке в витиеватую причуду, яркие краски которой и классические пропорции дают жителям холодной России краткое видение менее суровой и торжественной окружающей обстановки. Кремль возвышается над Москвой как прекрасный мираж, поддерживающий усталого путника. Выкрашенные желтой охрой фасады с белой отделкой просматривались за стенами из красного кирпича. Оказавшись внутри обширного замкнутого пространства, можно почти наслаждаться иллюзией города итальянского Возрождения, если бы не разные средневековые церкви с их характерными многоглавыми башнями и уродливое полумодернистское здание Дворца съездов, которое неосталинская архитектура навязала одной из прекрасно сформированных площадей. И только благодаря первоначальному плану даже такая негармоничная конструкция из мрамора и стекла не смогла нарушить лежащую в его основе гармонию.
Апартаменты для Никсона находились в Теремном царском дворце, царских палатах, рядом с которыми размещалась Оружейная палата, поразительная коллекция драгоценностей, одежд, карет и других сокровищ с царских дней – трон Ивана Грозного, кольчуга, байдана Бориса Годунова, платья Екатерины Великой, яйца Фаберже и тому подобное. Этот музей сохраняется нынешним режимом, как можно предположить, для того, чтобы поддерживать национальную гордость, напоминая при этом публике, в сопроводительных описаниях, об эксплуатации, на основании которой создавались эти богатства. Президентские апартаменты располагались по одну сторону длинного коридора, вдоль которого стояли вазы, которые Брежнев с гордостью показывал мне и которые сверкали тщательно сохраненным блеском. Кто бы их ни полировал, несомненно, сильно поддерживал решение принять нас, несмотря на наши действия в Индокитае. Номер располагался на пышной стороне, он был уставлен мебелью в стиле рококо. Несколько гостиных вели в спальню президента. Через двор вдоль параллельного коридора были номера старших сотрудников Белого дома. У них был лучший вид из окон, однако комнаты были скромных размеров. Мебель была коммунистического периода, следует признать, тяжеловесна и не очень удобна. Роджерс размещался в новой гостинице «Россия» недалеко от Красной площади, примерно в пяти минутах езды от президентских апартаментов. Для непосвященных это представляется совсем близко; но даже больше, чем соседний дом для гостей в Пекине, это закрепляло психологическую пропасть между двумя бюрократиями, как будто он находился в Сибири.
Увы, но великолепные президентские апартаменты оказались неудобными для работы. Наши специалисты по безопасности были уверены в том, что они напичканы подслушивающими устройствами высокого уровня. Никсон отказался использовать «глушилку прослушек»; ее шум приводил его в бешенство. Таким образом, президенту и мне приходилось использовать припаркованный рядом американский автомобиль для действительно секретных переговоров в надежде на то, что его пуленепробиваемые стекла не позволят никакому электронному оборудованию проникнуть внутрь.
Но не это было нашей проблемой после прибытия. Романтическая жилка Никсона оказалась под впечатлением истории Кремля и того факта, что он стал первым американским президентом, который побывал здесь. Косыгин и Подгорный провели легкую беседу и попрощались. Встреча на высшем уровне наконец-то началась.
Первая встреча Никсона с Брежневым началась примерно часом позже – вероятно, в подражание ситуации вокруг встречи с Мао – буквально накануне торжественного обеда. Брежнев настоял на встрече с Никсоном с глазу на глаз. Никсон последовал своей обычной практике и не использовал переводчика из Государственного департамента, – которую, при том, что сейчас и я сам был исключен, нашел досадной. По своей привычке Никсон также не надиктовал официальную запись, хотя проинформировал меня устно. Мне оставалось только попросить великолепного советского переводчика Виктора Суходрева надиктовать свой отчет моему личному секретарю Джули Пино. Последний, безусловно, не выдал своему начальнику самый худший вариант обмена – вспоминая известное выражение Дина Ачесона о том, что никто еще никогда не упускал ни одного аргумента в записи беседы, продиктованной им самим. Отчет Суходрева показывает, что большую часть встречи занял длительный монолог Брежнева. Он начал с фразы о том, что Советскому Союзу было «нелегко» согласиться на встречу в свете того, что мы делали во Вьетнаме; и это звучало вполне правдоподобно, хотя становилось утомительно, поскольку неделя шла своим чередом, а эти слова стали постоянным рефреном. Ни одна встреча не представлялась официальной, если присутствовавший на ней высокопоставленный советский руководитель не произносил ритуальные слова и не имел в виду, что советская сдержанность требовала какой-то взаимности с американской стороны.
Брежнев заявил о своей приверженности фундаментальному улучшению в американо-советских отношениях, заявляя, что считал «Основные принципы американо-советских отношений» даже более важными, чем намечаемое соглашение по ОСВ. Брежнев пожаловался на то, что нужно «проверить» технические вопросы, которыми заняты участники переговоров по ОСВ. Отчасти эта жалоба вполне могла быть правдоподобной, отчасти она давала возможность двум руководителям поступать из соображений кажущихся психологических потребностей на любой встрече на высшем уровне, делая вид, что они лично преодолели тупик, созданный их менее воодушевленными подчиненными. Брежнев подчеркнул свою заинтересованность в совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе. И ему удалось проверить на Никсоне проект, который он обрушил на меня несколько недель назад, о том, что ни одна сторона не использует ядерное оружие против другой стороны.
Никсон не очень-то хотел вести детальные переговоры по этому вопросу. Он больше стремился к тому, чтобы продемонстрировать, как хорошо он подготовился, цитируя Брежневу отрывки из его высказываний в беседе со мной в апреле. Никсон избегал Вьетнама. Он согласился с Совещанием по безопасности и сотрудничеству в Европе «в принципе», сказав, что остались препятствия только сугубо процедурного характера. Он перевел вопрос о соглашении относительно неприменения ядерного оружия на меня, тем самым обрекая на еще один год тяжеловесных уговоров с советской стороны. Никсон намекнул, что мог бы быть готов обсуждать ближневосточные проблемы. Ни один из руководителей не добивался своих постов благодаря вниканию в детали, единственное соглашение, которого они могли бы достичь на этой стадии, так это относительно ненадежности и несовершенства своего бюрократического аппарата. Никсон предложил Брежневу вернуться к атмосфере военного времени, когда фундаментальные вопросы решались главами правительств, а подчиненные занимались техническим претворением в жизнь их решений. «Если мы передадим все решения в руки чиновников, мы никогда не добьемся никакого прогресса», – сказал Никсон. «Они просто все похоронят в бумагах», – с радостью согласился Брежнев.
Установив такую общность интересов, оба руководителя продолжили обмен перечислениями своих внутренних трудностей. Брежнев предположил, что ему придется приглашать Косыгина и Подгорного на большинство встреч; Никсон вторил ему тем, что Роджерс до сих пор ничего не знает об «Основных принципах». Он просил Брежнева помочь представить этот документ таким образом, который был бы совместим с нашими бюрократическими потребностями. Эти игры Брежневу были знакомы, и он с готовностью согласился.
Два руководителя заставили других гостей ждать за государственным обедом, намеченным на 20.00. Это дало дополнительную пользу в создании впечатления о том, что обсуждались дела огромнейшей важности. Обед проходил в великолепной Грановитой палате Большого Кремлевского дворца, изумительном зале XV века со сводчатыми потолками и стенами, украшенными фресками на религиозные темы. Поскольку помещение было сравнительно небольшим, гостей было меньше, чем на аналогичном мероприятии в Китае, – около двух сотен. В их число входили высшее руководство Советского Союза и официальные делегации обеих сторон. На обеде отсутствовало точное планирование, присущее пекинским банкетам. Это больше походило на сборище несколько дезорганизованной большой семьи. Пока мы ожидали прихода наших руководителей, шло какое-то топтание на месте, причем каждая делегация, как правило, держалась вместе. Советские руководители входили через неравные промежутки времени; не было выстроившихся в ряд встречающих. В конце концов, Брежнев и Никсон появились и бросили несколько шутливых замечаний тем немногим, кого знали. После этого без каких-то дополнительных церемоний каждый приступил к обеду примерно на час позже запланированного.
И Никсон, и Подгорный (эквивалент Никсона по протокольному рангу) выступили с длинными, но не сенсационными тостами. Подгорный подтвердил советскую приверженность мирному сосуществованию, которое, по его словам, было принципом советского поведения со времен Ленина; мы предпочли бы упоминание о каком-то изменении в советском поведении; такое продолжение было не без угрозы. Подгорный оставил без ответа основополагающие вопросы: было ли ослабление напряженности только тактическим ходом в бесконечной борьбе за ниспровержение мирового баланса? Или мы стояли у истоков новой фазы советской политики?