В ответном слове Никсон затронул темы, которые мы станем поднимать в период подлинной сдержанности великих держав. В отличие от своего выступления в Пекине он избегал гипербол. Он хотел, чтобы эту встречу в верхах хорошо запомнили, как он сказал, за ее содержание, а не атмосферу:
«Нам надо признать, что великие ядерные державы имеют священный долг, состоящий в том, чтобы проявлять сдержанность во время любого кризиса и принимать позитивные действия в деле предотвращения прямой конфронтации.
На великих державах лежит огромная ответственность. Именно в тех случаях, когда сила не сопровождается ответственностью, мир оказывается под угрозой. Пусть наша сила всегда используется на поддержание мира и никогда на его разрушение.
Мы должны также признать, что именно на великих державах лежит ответственность оказывать влияние на другие страны конфликта или кризиса для того, чтобы обуздывать их поведение».
Таким образом, советская встреча в верхах началась при довольно благоприятных обстоятельствах. Тем не менее, она так и не обрела однородный характер саммита в Пекине. Она была более хаотичной и неровной. У нас было мало деловых связей с китайцами. В силу этого пекинская встреча на высшем уровне была сфокусирована на создание философских и психологических связей, в результате которых стало бы возможным создание скоординированной политики, основанной на общей оценке международного положения. Но в геополитическом плане мы слишком сильно соперничали с Советским Союзом, чтобы такой подход был применен в Москве. И советские руководители психологически не чувствовали себя в безопасности и были не расположены к нематериальным ценностям, чтобы им можно было доверять во время теоретических дискуссий. Они достигали возвышения хладнокровным уничтожением соперников, которые были также и их коллегами. Они едва ли стали бы доверять капиталистическим государственным деятелям больше, чем доверяли друг другу. Коллективное руководство усиливало беспокойство. Ошибка, совершенная коллективно, могла и не стоить жизни; провал, вызванный излишним доверием со стороны отдельного лица, представлялся непростительным. В силу этого советские руководители перестраховывались раз за разом при помощи документов и письменных толкований. Философские дискуссии явно заставляли их нервничать; они рассматривали их либо как какую-то уловку, либо как некую завесу. Они старались обходить их как можно быстрее, силясь добиться какого-то конкретного результата, который можно было бы подписать. В результате выходило, что даже письменные соглашения достигались за счет такой явной торговли на протяжении всего времени, что они оставались одиночными и условными; они оставляли мало отпечатков доброй воли. Создавалось ощущение, что только буквальное значение документов стало бы соблюдаться (если вообще таковое) и что то, что не было записано, не имело никакого значения для советского руководства.
На практике это означало, что дискуссиям между Никсоном и советскими руководителями недоставало главной темы. Прошла одна важная встреча по Вьетнаму. Для остального советские руководители встречались с Никсоном через нерегулярные промежутки времени, обсуждая целый ряд тем, включая Европу, Ближний Восток и экономические отношения, не добиваясь ни конкретных результатов, ни глубоких политических представлений. В целом выявились лишь официальные проявления стандартных позиций, не так сильно отличающихся от письменных обменов, которые проходили туда и обратно по закрытому каналу, от итоговых отчетов о завершенных переговорах или от предшественников более поздних переговоров. То, что еще оставалось переговорить, было дано на откуп Громыко и мне для заседаний поздними ночами в течение недели и встреч большей частью дня в воскресенье 27 мая, пока президент был на экскурсии в Ленинграде, а также 28 мая, пока он готовил свое телеобращение к советскому народу.
Дерганый ритм встречи на высшем уровне был осложнен тем фактом, что план проведения мероприятий в Советском Союзе, как представляется, носил приблизительный характер. Расписание встреч, напечатанное в наших программах, было по большей части чисто теоретическим. Подчас нас держали в ожидании, пока советские руководители совещались, участвовали в заседаниях политбюро или просто исчезали. Никто не был уверен ни во времени, ни в месте, ни в тематике встречи, независимо от того, о чем была достигнута предварительная договоренность. (Это касалось только высших руководителей. Громыко в качестве министра иностранных дел был скрупулезно пунктуальным.) Осталось неясным, были ли многочисленные отсрочки и постоянное изменение тем для бесед формой психологической войны или просто отражали советский рабочий стиль. В любом случае процедура никогда не отличалась разнообразием на протяжении моих деловых связей с советскими руководителями. Когда Брежнев посетил Соединенные Штаты в 1973 году, он сидел на своей веранде в Кэмп-Дэвиде на виду из коттеджа Никсона, разговаривая со своими советниками во время запланированной встречи с президентом, которого он заставил ждать два часа без каких-то объяснений или извинений. В тот же самый год после того, как меня заставили прождать четыре часа во время визита в Москву, я в итоге добился результатов, сказав представителю советского протокола о том, что всегда хотел провести свой зимний отпуск в Москве. Через полчаса объявился Брежнев (или он, так или иначе, был готов). Насколько это было возможно, Добрынин объявлялся во время этих незапланированных перерывов, он был учтив, он успокаивал, но явно был не в состоянии или не мог объяснить, что происходит.
Одним определенным пунктом в ежедневной программе была церемония подписания, обычно в 17.00 ежедневно, второстепенных документов, переговоры по которым прошли ранее. Все члены советской и американской делегаций встречались в Кремле в огромном помещении величественного Владимирского зала, в котором должны были проводиться подписания перед толпой журналистов, фотографов, официальных лиц и других гостей. Комната ожидания выглядела как зал отдыха выбившегося из низов промышленного магната: комнатные растения в горшках, расставленные в сумбурном порядке и перемежаемые массивной мебелью, которая была скорее дорогой, чем элегантной. Американская и советская делегации неудобно разделились по противоположным углам, наверное, потому, что советские официальные лица, ответственные за техническую сторону вопроса, не знали, как вести себя в неформальной обстановке и при личных контактах. То, чего им не хватало в салонных беседах, они восполняли своей решимостью. Когда подавался сигнал о том, что наставало время для подписания, они демонстрировали русскую хватку и жесткость в пробивании себе пути через двери, обгоняя своих изумленных гостей. Они действовали так, будто на кон ставился весь советский престиж и надо было обогнать американскую делегацию, чтобы попасть первыми на церемонию подписания. Такую приверженность нельзя было не отметить. История должна зафиксировать, что за неделю проведения церемоний подписания советские делегации, какими бы разными по составу они ни были, никогда не оказывались в хвосте. Они побеждали в каждой гонке на каждую церемонию подписания.
Хаотичный характер планирования проявился во время первого пленарного заседания во вторник 23 мая. Встреча проводилась в Екатерининском зале, огромном, богато украшенном помещении, уставленном небольшим количеством элегантных канделябров и резными креслами вокруг прямоугольного стола, покрытого бежевым фетром. Американцы входили с одной стороны длинного зала, а советские – с противоположной. Обе делегации встречались и толпились вокруг и в итоге разделялись и занимали места друг против друга. С американской стороны Никсон сидел посредине, от него по обе стороны сидели Роджерс и я; присутствовал полный комплект помощников от Белого дома и Государственного департамента, гарантируя тем самым, что Никсон не скажет ничего значительного. Высшее советское руководство сидело с Брежневым посредине, по обе стороны от него сидели Подгорный и Косыгин; в советскую группу входили среди прочих Громыко и Добрынин плюс переводчик Суходрев. Стол посредине был разделен – как будто это была граница – рядом бутылок газированной грузинской минеральной воды и хрустальных стаканов. После нескольких минут обязательного фотографирования прессы и телевидения начиналась официальная беседа встречи на высшем уровне.
Тут случилось непредсказуемое. Мы рассчитывали на то, что главной темой станет Европа, и сотрудники СНБ приготовили справочный материал для президента с учетом этого. Тема Европы на самом деле так никогда и не поднималась. Это тут же сделало тех помощников аппарата, которые работали над документами, ярыми антисоветчиками, не было большей ярости, чем у того президентского советника, которого выставили недальновидным в глазах его непосредственного начальника.
В приветственном выступлении Брежнева повторялась скоро ставшая знакомой тема о том, что было «нелегко» для Советов согласиться на встречу. Следующие полчаса были посвящены ознакомлению других участников с решениями, которые давным-давно были достигнуты по закрытому каналу. Брежнев предложил проводить церемонию подписания ежедневно во второй половине дня. Никсон согласился, отметив, что московские утренние газеты будут, таким образом, иметь материал для сообщения, в то время как в Соединенных Штатах подписание станет темой вечерних теленовостей. Что Брежнев думал о предложении, что московские журналы нуждались в помощи со стороны Никсона в нахождении тем новостей, мы сможем узнать только из его автобиографии. Никсон какое-то время разглагольствовал о значении, которое придавал встречам. Он осторожно включил предупреждения относительно сохраняющихся разногласий, отметив, что имеет репутацию сторонника «холодной войны». Косыгин сухо перебил, сказав, что он, кажется, слышал какие-то разговоры об этом какое-то время тому назад.
Подначки продолжались даже после того, как беседа перешла на экономические отношения и ОСВ. Брежнев сказал, полусерьезно, что американо-советские отношения намного продвинутся, если выдадим кредиты от 3 до 4 миллиардов долларов на 25 лет под два процента годовых. Косыгин вмешался в разговор, сказав, что тогда будет возможно поставить в Соединенные Ш