Что касается Подгорного, то его было труднее всего понять, возможно, по той причине, что там отсутствовала глубина для проникновения. Он явно был третьим по влиянию среди наших хозяев, хотя согласно протокольному рангу – эквивалент главе государства – шел впереди Косыгина. Внешне он выглядел, как дедушка, и казался более раскрепощенным, чем его коллеги, хотя постоянное курение отражало реальность, заключающуюся в том, что подъем даже близко к вершине советской пирамиды вызывает громаднейшую внутреннюю напряженность. Он не обладал ни природной силой Брежнева, ни острым умом Косыгина. Он высказывал свое мнение, подчас вмешивался какими-то эксцентричными способами, но никогда не производил впечатления человека, который, как можно было бы ожидать, будет занимать главенствующую позицию, доминировать или оказывать решающее влияние.
Таким было трио, которое противостояло Никсону на большинстве заседаний – особенно на знаменательной встрече по Вьетнаму вечером 24 мая.
К началу встречи на высшем уровне дискуссии по ограничению стратегических вооружений проходили почти три года. Детальные переговоры велись нашей делегацией по ОСВ во главе с Джерри Смитом с большой настойчивостью и умением как в области дипломатии, так и в бюрократическом маневрировании со стороны Вашингтона. Встречи проходили поочередно то в Хельсинки (предпочитаемое место советской стороны), то в Вене (которую по каким-то причинам предпочитал Никсон). Для окончательной фазы переговоров обе делегации встречались в Хельсинки.
Как только возникал тупик на этих официальных переговорах, Белый дом стремился вмешаться по нашему секретному каналу. Обычно Добрынин и я вырабатывали соглашение в принципе по вызвавшему тупик вопросу; делегации затем создавали разработанное техническое воплощение и описывали все это требуемым языком. Впервые это было в мае 1971 года, когда Добрынин и я обговорили прорыв за счет включения наступательных, равно как и оборонительных, ограничений в переговоры по ОСВ. Второй случился во время московских переговоров в апреле 1972 года, когда Брежнев согласился включить баллистические ракеты, базирующиеся на подводных лодках (БРПЛ), в число замораживаемых наступательных вооружений.
Имелось несколько причин для таких вмешательств на высоком уровне. Во-первых, одной из них была извечная проблема утечек информации. Указания делегации проходили через аппарат, который выдавал сотни копий каждого документа. Какими бы болтливыми ни были члены делегации, невозможно сохранять секретность, особенно по более всего чувствительным в политическом плане вопросам для обеих сторон. Во-вторых, сложный механизм, созданный в нашем правительстве для рассмотрения вопросов, связанных с ОСВ, был чрезвычайно трудоемким. Быстрые решения были невозможны; каждое звено бюрократического аппарата имело, по крайней мере, изначальное вето. В-третьих, Никсон имел решительный настрой на то, чтобы заслуга в отношении достижения договора по ОСВ принадлежала ему, а не Смиту. Многочисленные инструкции в этом плане исходили либо непосредственно из Овального кабинета, либо через Холдемана. И атмосфера была вполне понятная. Никсона много лет обвиняли в предполагаемой воинственности; антивоенные демонстранты постоянно маршировали против него с тех пор, как он стал президентом. И поэтому не стоит упрекать Никсона в том, что он хотел остаться в памяти людей как миротворец; и это не было искажением фактов, как бы это ни раздражало его извечных критиков. Он отслеживал процесс работы над договором по ОСВ до приближающегося завершения. Страсть Никсона к преувеличениям – таким как «поколение мира» – не могла скрыть реальность, состоящую в том, что после многих лет внутренних пертурбаций и вызвавшей раскол в стране войны постепенно начал формироваться новый международный порядок, в котором ОСВ играло важную роль.
Само собой разумеется, что официальная делегация на переговорах по ОСВ была не в восторге от этого периодического подключения Белого дома к ее делам. Они на протяжении многих лет проявляли неимоверные усилия, о которых общественность, по большому счету, была не в курсе. Можно понять, что они хотели играть центральную роль в поворотные моменты, которые оказывались возможными благодаря их целеустремленности и способности. Не их вина была в том, что ключевые решения носили политический характер, учитывающий как внутренние соображения, так и внешнеполитические факторы с обеих сторон. В то же самое время мы не могли замедлять наши усилия в разрешении заходящих в тупик вопросов только для того, чтобы поддерживать моральное состояние нашей делегации. Как это ни болезненно для нашей переговорной команды, периодическое вмешательство на высоком уровне было важно. (Такой практики придерживались также и наши преемники.)
Ко времени встречи на высшем уровне только три вопроса не позволяли завершить соглашение по ОСВ. Они не были оставлены преднамеренно, хотя нет сомнений в том, что Брежнев и Никсон придержали бы один вопрос для торжественного завершения, если бы хельсинкские переговоры проходили с неожиданной скоростью. Во время нашего пребывания в Москве фактически хельсинкские делегации добивались определенных успехов каждый день. Брежнев и Никсон (а в итоге Громыко и я) взяли на себя оставшиеся нерешенные проблемы. Все это время делегации продолжали свою работу. Такая ситуация создала, как мы увидим, довольно значительную напряженность.
Оставались три нерешенные проблемы: 1) расстояние между двумя площадками ПРО, разрешенное договором; 2) разрешенные параметры увеличения по размерам и количеству, если вообще это допустимо, для существующих МБР и пусковых шахт МБР; 3) характеристика засчитываемых БРПЛ. Каждый из этих вопросов был, к сожалению, сугубо технического характера. Я попытаюсь объяснить доступным языком; какое-то понимание этих проблем важно для оценки дебатов по ОСВ. (Читатель может сразу перейти к следующему разделу, если его или ее интерес к таким деталям не так уж велик.)
Расстояние между площадками для размещения ПРО было одной из банальных проблем, возникающих в остаточном порядке на последних стадиях любых переговоров; они, как правило, настолько же сложны, насколько не представляют особой важности, потому что к тому времени обе стороны уже исчерпали весь запас уступок. Проблема состояла в том, чтобы не допустить такого расположения двух площадок ПРО, чтобы они могли помогать друг другу и тем самым сливаться в некое ядро, которое будет возможно расширить очень быстро в защиту большой части территории страны. По этой причине мы выступали за как можно более удаленное размещение их друг от друга. Мы предложили 1500 километров (937 миль); советская сторона выдвинула 1300 километров (812 миль). Разница была несущественной. Политические руководители, как скоро обнаружилось, не могли внести свой вклад в разрешение этого различия. Оно в буквальном смысле этого слова разрешилось само по себе.
Две другие проблемы были в потенциальном плане более серьезными; они сохранялись по-прежнему, потому что их урегулирование было сложным.
Первая проблема – как определять и ограничивать размеры МБР, разрешенных в соответствии с этим соглашением? Замораживание наступательных вооружений запрещало сооружение новых пусковых шахт для межконтинентальных баллистических ракет, но разрешало «модернизацию» МБР. Только те шахты, которые фактически сооружались на время подписания соглашения, могли быть закончены. Эти условия не представляли особых проблем для нас, потому что у нас был только один важный тип МБР, «Минитмены», и мы не строили новых пусковых шахт. Советы, однако, имели два основных типа ракет: легкие МБР – СС-11, которые фактически были больше «Минитмена», – и «тяжелые» монстры – СС-9, с огромной массой полезной нагрузки, эквивалент которым отсутствовал в американском арсенале. Если замораживание МБР давало Советам возможность размещать «тяжелые» ракеты в пусковые шахты, где сейчас размещались СС-11-е, соглашение теряло бы свое значение, и Советы были бы способны создать большое преимущество в массе полезной нагрузки, несмотря на соглашение.
Соответственно, переоборудование шахт для «легких» под «тяжелые» ракеты было запрещено, – но Советы пытались лишить статью оперативного значения, выступая против любого согласованного определения понятия «тяжелый». Американское предложение состояло в том, чтобы никакая ракета с массой полезной нагрузки больше, чем в ракете СС-11, не могла быть установлена в шахтах, в которых до этого содержались «легкие» ракеты. Советы постоянно отвергали это ограничение или любую вариацию на эту тему. Мы подозревали, что они работали над «легкими» ракетами, больше, чем СС-11, но меньше СС-9. В силу этого наша делегация выдвинула другую формулировку, смысл которой состоял в том, что размеры пусковой шахты не могут быть изменены. Это было бы более свободным сдерживанием, чем ограничение по объему самой ракеты, потому что позволило бы Советам увеличить размер своих ракет, используя существующие пусковые шахты более эффективно. Мы также столкнулись с проблемой, так как Пентагон опасался, что запрет на переделку размеров пусковых шахт мог бы помешать переоборудованию наших шахт под ракеты РГЧИН («Минитмен-3»). (Это оказалось ошибкой, но к тому времени мы втянулись в ситуацию, которая, как выяснилось, нам совершенно не нужна была.)
В силу всех этих причин наша делегация внесла предложение, что следует запретить «значительные» увеличения размеров пусковых шахт. Советская сторона согласилась с этим, но отказалась давать определение «значительным»; они прямо отвергли предложение США определить это увеличение как означающее не более чем от 10 до 15 процентов. Наша делегация предложила сделать одностороннее заявление, – которое, разумеется, не было бы обязывающим для советской стороны – о том, что мы понимаем как «значительное» увеличение на 10–15 процентов, именно то, что Советы отказывались принять. Базировать соглашение на одностороннем заявлении, которое Советы отвергли, представлялось слишком рискованным для нас в Белом доме; и поэтому мы вынесли весь этот вопрос на повестку дня встречи на высшем уровне.