Третья проблема о том, как считать БРПЛ, была еще более сложной. Во время моей апрельской поездки было установлено, что Советам будет разрешено 950 БРПЛ на 62 подводных лодках, но оставался открытым вопрос о том, какие типы ракет и подводных лодок будут включены. Советы заняли позицию, согласно которой примерно 30 ракет на устаревающих подлодках Н-класса, равно как и примерно 60 ракет на еще более древних дизельных подводных лодках Джи-класса, были не «современными», а, следовательно, не должны учитываться в общем количестве. Другими словами, они хотели, чтобы примерно 90 устаревающих ракет фактически оказались не затронутыми соглашением.
С Брежневым было также согласовано в апреле – в соответствии с январским планом Лэйрда, – что для расширения с имеющегося у них нынешнего количества до разрешенного общего количества в 950 единиц Советы должны будут демонтировать свои устаревшие МБР и БРПЛ. Однако точка отсчета старта этого демонтажа – согласно жаргону ОСВ «начального уровня» – была оставлена на усмотрение участников переговоров в Хельсинки. Как и следовало ожидать, Советы захотели, чтобы начальный уровень был как можно более высоким в количественном плане, что потребовало бы минимума демонтажа; мы же хотели сделать его как можно более низким, чтобы избавиться от всех устаревших МБР и БРПЛ. Расчеты были позже осложнены в силу того, что наша первая попытка заключалась в том, чтобы установить начальный уровень в пределах количества современных подводных лодок, которым будут обладать Советы на момент подписания договора. Советы утверждали, что у них имеется 48, мы считали, что 43. Даже если бы мы могли согласиться с этим количеством, мы по-прежнему продолжали бы борьбу по поводу количества ракет в общей сложности. Поскольку Советы имели два типа современных субмарин: класса Д, несущих 12 ракет каждая; класса У, несущих 16 ракет. Короче, существовало много путаницы, когда Брежнев и Никсон приступили к работе после обеда во вторник 23 мая.
Состоялось две встречи, первая с 16.00 до 18.00 в Екатерининском зале, вторая с 19.20 до 21.50 в кабинете генерального секретаря в Кремле. Только я сопровождал Никсона на первое заседание – официально в качестве записывающего; с учетом того, что я оказался сильно втянут в переговоры, у меня возникли проблемы с выполнением моих официальных функций. В результате на второе заседание мы взяли с собой Хела Зонненфельдта в качестве записывающего. Брежнева на обеих встречах сопровождал его ближайший помощник Андрей Александров, который никогда не говорил ни слова, и переводчик Суходрев.
Эти встречи показали, что главам правительств не стоит вести переговоры по сложным темам. Ни Брежнев, ни Никсон не владели техническими вопросами; оба на несколько часов отставали от делегаций в Хельсинки, которые оживленно продвигались вперед по тем же самым пунктам.
Первая встреча завела руководителей в болото попытки дать определение «тяжелым» ракетам. К моему удивлению, Брежнев принял точку зрения, которую постоянно отвергала советская делегация, в том смысле, что не было необходимости менять размеры советских пусковых шахт и что Советы не имеют намерений увеличивать диаметр своих ракет. Это подразумевало, что они примут замораживание размеров пусковых шахт, как и количества ракет. Другими словами, он, как представляется, склонялся к нашему изначальному предложению, сделанному несколько месяцев назад, которое до сего времени категорически отвергала советская делегация на переговорах по ОСВ. Более того, Брежнев, кажется, предпочел предложение, несовместимое с видом вооружений, фактически создаваемых сейчас Советами. Его отказ от советских намерений увеличить диаметр советских ракет также оказался противоречащим фактам. Чтобы четко расставить точки над «i», я объяснил Брежневу, что мы хотим установления однозначного предела в переделке пусковых шахт, поскольку новые технологии запуска могут усовершенствовать возможности ракет. Это был не просто какой-то теоретический аргумент; у нас были все основания считать, что это было именно то, что Советы хотели проделать. Брежнев усиленно отрицал то, что, как мы знали, было на самом деле. Он даже рисовал диаграммы, чтобы доказать, что я говорю глупости. Конечно, мы не могли возражать ему, иначе раскрыли бы масштабы или источник нашей информации. В дополнение ко всему, он обижался, когда я описывал характеристики советских вооружений. Советское пристрастие к секретности было таким, что когда бы мы ни раскрывали наше знание их возможностей, советские руководители начинали волноваться и сердиться. В качестве жеста доброй воли, однако, Брежнев официально предложил вообще убрать слово «значительное» из статьи, запрещающей увеличение размеров шахтных пусковых установок; это не допускало бы никакого увеличения вообще пусковых шахт.
Полный пересмотр Брежневым советской позиции в деле принятия замораживания размеров ракет, как представляется, создал проблемы для нас, поскольку, согласно недавним расчетам Пентагона, – позже оказавшимся ошибочными, – замораживание размеров пусковых шахт не позволит нам установить РГЧИН «Минитмен-3» в существующие шахтные установки «Минитменов». Поэтому мы отклонили удивительное предложение Брежнева, создав тем самым необычный результат, что руководители, кажется, поменялись ролями: Брежнев изменил направление в сторону американской позиции несколько месяцев тому назад, а Никсон, как казалось, придерживается точки зрения советской делегации на переговорах по ОСВ в Хельсинки. Четыре дня спустя ОКНШ решил, что мы могли бы с этим примириться, в конце концов. К тому времени советская сторона отозвала предложение Брежнева, как они и обязаны были сделать, независимо от ответа Никсона, с учетом его несоответствия с планируемыми советскими программами.
Обсуждение БРПЛ мало отличалось от позиций в Хельсинки; не отличалось оно и особой точностью. По этому вопросу Брежнев был един со своей делегацией: 48 советских подводных лодок должны были составлять начальный уровень для старта обмена устаревающих подлодок и МБР на обновленные ракеты, запускаемые с подводных лодок. Никсон попросил меня провести эту часть дискуссии. Я предложил, чтобы мы приняли 48 подлодок за начальный уровень, если он включал девять устаревших субмарин класса Н. Это предложение не вызвало ни малейшего раздражения у Брежнева, поскольку даже по советским расчетам это уменьшало бы советское количество по начальному уровню до 39 современных подводных лодок и это вынуждало Советы либо отправить в металлолом все субмарины класса Н, либо отказаться от новой современной подлодки (каждая из которых несет от 12 до 16 ракет на борту) за каждую остающуюся субмарину класса Н (с тремя ракетами на борту). В силу этого он перевел дискуссию на количество подводных лодок у США, разрешенных в соответствии с этим соглашением. Мы настаивали на верхнем пределе в количестве 44 подлодок, что разрешало нам иметь количество ракет, равное советскому начальному уровню. (Для того чтобы достичь этого количества, нам будет необходимо обменять наши 48 устаревающих МБР «Титан», которые Пентагон давным-давно хотел утилизировать, а я придерживал на всякий случай для таких целей обмена.) Но коль скоро мы фактически имели только 41 подводную лодку, несущую ракеты, а наше объединенное командование начальников штабов отказывалось строить новые до тех пор, пока не будут готовы серии МБР «Трайдент» для подводных лодок, Никсон мог сказать Брежневу совершенно безболезненно, что мы не будем использовать возможность добавить три дополнительные подлодки в течение пятилетнего срока действия соглашения.
Держа в голове все цифры, выложенные на стол переговоров, обе стороны согласились сделать перерыв на один час. Я использовал это время, чтобы телеграфировать Джерарду Смиту отчет об удивительном повороте событий.
Мы собрались вновь в 19.20 в кремлевском кабинете Брежнева, который был расположен в здании с фасадом в стиле барокко в дальнем углу Кремля ниже по улице от Большого Кремлевского дворца. Входили через довольно узкий вестибюль, пол которого был покрыт ковром, и шли несколько шагов к трясущемуся лифту. Третий этаж использовался политбюро; на втором этаже размещался Совет Министров. Кабинет Брежнева был, по крайней мере, примерно 30 метров длиной, в нем находился стол, достаточно большой, чтобы за ним разместились члены политбюро и кандидаты в члены, обычно 21 человек. В конце стола и перпендикулярно ему стоял огромнейший стол Брежнева, одна сторона которого была уставлена консолью для коммутатора, на котором было так много кнопок, что создавалось впечатление, что только тренированный органист может справиться с ними.
Начальники вновь погрузились в глубь проблем. Брежнев начал встречу с того, что принял предложенное нами расстояние 1500 километров между площадками ПРО. К сожалению, что было неизвестно обоим руководителям, американская делегация в Хельсинки уже согласилась в то утро с предложенными советской стороной 1300 километрами. Брежнев предложил нам лучший вариант сделки, чем уже приняли члены нашей делегации на переговорах. Мы, в конце концов, были вынуждены придерживаться варианта, полученного в Хельсинки; разница была не такой уж большой, так или иначе.
После этой осечки руководители вновь встали на запутанный путь определения понятия «тяжелых» ракет. Во время перерыва я предупредил Никсона о том, что из-за проблем с РГЧИН он не должен отходить от позиции нашей делегации до тех пор, пока мы не получим какую-то информацию от Смита, но он должен попытаться убедить советскую сторону согласиться с нашим определением «значительного». Поэтому Никсон сказал Брежневу, что мы настаиваем на условии, не предусматривающем никакого «значительного» увеличения размеров шахтных пусковых установок (что Советы уже приняли), и определяли «значительное» как 15 процентов (что Советы отвергли). Брежнев, предложивший полное замораживание размеров шахтных пусковых установок на предыдущих встречах, казался немного сбитым с толку, что мы не соглашаемся с тем, что еще несколько