аняло большую часть встречи и устанавливало положение, что Советы нам что-то должны.
Формулировки Громыко были возвратом к традиционной официальной точке зрения. Как я уже отмечал, разница в 200 километров в расстоянии между площадками с установками ПРО не была важной; в итоге я бы согласился с этим, но не без выдвижения какого-то требования взамен. В том, что касается размеров пусковых установок, я был настроен превратить одностороннее не обязывающее заявление нашей делегации в обязывающее взаимное определение. Но моей главной озабоченностью было заставить Советы демонтировать как можно большее количество пусковых установок как часть замораживания БРПЛ.
Для достижения этого в моем активе было два аргумента. Расхождение между тем, что сказал Брежнев, и тем, что сейчас Громыко выдвигает, было первым. Вторым было то, что Брежнев указал на даче, что он хочет подписать соглашение об ОСВ в пятницу вечером (до того времени оставалось всего только полтора дня), и все советские официальные лица должны воспринимать это как твердую директиву. Не Никсон, а именно Брежнев находился под давлением в том, что касалось ОСВ. Помимо установленного им самим окончательного срока, он пошел на проведение встречи на высшем уровне, несмотря на бомбардировки и минирование Северного Вьетнама. Он изгнал Шелеста из политбюро. Он, гораздо больше Никсона, который добился триумфа, просто прибыв в Москву, нуждался в успехе. Как и в Пекине, я в силу этого притормозил процесс переговоров для проверки, чьи нервы окажутся крепче. (Я был вооружен, в любом случае, его замечанием, сказанным мне – при условии, что он действительно имел это в виду, – что он готов покинуть Москву и без соглашения по ОСВ.)
Примерно в 3 часа утра, когда уже не оставалось времени для подлинных переговоров, я представил основные контуры нашей позиции, согласно которой начальный уровень составляли 740 пусковых установок БРПЛ. Прежде чем Смирнов взорвался негодованием в третий раз, я дал Советам возможность ощутить победу, подтвердив согласие нашей делегации с 1300 километрами в качестве дистанции между площадками ПРО. Громыко милосердно завершил встречу, сухо предположив, что уже становится не то слишком рано, не то слишком поздно. Мы распрощались при том понимании, что встретимся снова через шесть часов для разрешения оставшихся разногласий.
Я вернулся в Кремль около 4 часов утра. Поздней весной на этих северных широтах первые лучи солнечного света падали на золотые купола, стены цвета охры и зубчатые стены красного кирпича. Передо мной в тишине лежала Москва, сливавшаяся с Великой Русской равниной, при этом ни одно препятствие не прерывало взор человека. В тишине того раннего утра я шел через широкие пустые площади Кремля, охваченный одним из тех редких моментов надежды, которая делает бесконечную борьбу с конкретными обстоятельствами переносимой государственными деятелями. Хотя мы и не договорились еще полностью, тон встречи делал вероятным тот факт, что мы будем в состоянии договориться о пакте на основе указаний, одобренных Никсоном. Не исключено, что мы участвуем в событии, которое даст человечеству передышку, и, если повезет, даст старт процессу, который сможет привести к более спокойному будущему.
Но для того чтобы позволить себе сентиментальность, предстояло пройти еще трудные переговоры. Громыко не появился в 10.00. Вместо этого Добрынин проинформировал нас, что советское руководство рассматривает позицию по вопросам ОСВ еще раз. Брежнев не появился на пленарном заседании во второй половине дня в изысканном Екатерининском зале, где обсуждались вопросы экономики, не самый лучший или любимый предмет Никсона. Советскую сторону возглавлял Косыгин, который был весьма аналитичным и точным, чего нельзя было сказать об американцах, придерживавшихся известных утверждений общего характера. Брежнев явно работал над советской позицией по ОСВ.
Мои сотрудники вместе со мной лихорадочно анализировали различные комбинации цифр, они казалась бесконечными, но нам было необходимо добиться того, чтобы Советы демонтировали максимальное количество ракет. Игра с цифрами по начальной базе для количества подводных лодок – сколько можно выторговать и когда они достигнут разного уровня при разных комбинациях с подлодками с 12– и 16-трубными торпедными аппаратами – вынуждала нас вести многочисленные расчеты на длинных желтых листах записных книжек, которые делались в перерывах между заседаниями и быстро вырывались, а затем уничтожались во время встреч. Мы никак не могли себе представить, как Советы сумели достичь уровня в 950 БРПЛ на 62 подводных лодках[103]. Они делали это простым способом, исходя из того, что большинство их подлодок имело 16-трубные торпедные аппараты, даже хотя у них было несколько субмарин с 12 торпедными аппаратами.
Дискуссии по ОСВ возобновились в 17.20 в Екатерининском зале – с обычным, всего в полчаса, предварительным уведомлением. Мы были готовы, и, как обнаружилось, Советы тоже. Советскую сторону представляли Смирнов, Громыко, Добрынин и Георгий Маркович Корниенко (заведующий отделом США Министерства иностранных дел). Американская группа состояла из меня, Зонненфельдта, Хайленда и Родмана. Обе делегации должны были по плану идти на балетное представление в честь Никсона. С советской стороны ни Громыко, ни Добрынин не могли избежать этой церемониальной обязанности, поэтому у нас оставался всего один час на переговоры. Обсуждение шло в быстром темпе; не было времени ни на шуточки, ни на какие-то формальные позиции. После целого дня изнурительных обменов мнениями с Вашингтоном и Хельсинки был сделан вывод о том, что запрет на любые изменения размеров шахтных пусковых установок, в конечном счете, не противоречит нашей программе с «Минитменами-3». Но, как я сказал, было слишком поздно. Громыко предложил нам в качестве «уступки» позицию нашей делегации в Хельсинки, запрещающую только «значительные» изменения. Советы были также готовы отметить одностороннее американское понимание термина «значительные». Я настоял на том, что «значительные» должно быть принято обеими сторонами как не превышающее 15 процентов. Громыко и Смирнов сказали, что подумают над этим.
Затем мы перешли к нерешенному вопросу о начальном уровне, с какого надо начинать отсчет демонтажа старых ракет. Смирнов принял мое предложение, сделанное прошлой ночью, выразить его скорее применительно к ракетным пусковым установкам, чем к подводным лодкам. Но он просто превратил 48 подлодок, которые, как утверждали Советы, имеются у них, в пусковые установки, умножив их на 16 (по количеству пусковых труб ракет). Таким образом, Советы заявили о 768 ракетах в качестве начального уровня и исключили ракеты на устаревших подлодках. Это было чистейшей ерундой, поскольку мы знали, что у них есть какое-то количество подлодок Д-класса, каждая из которых имела только по 12 ракет. После быстрого обмена мнениями, – во время которого я сказал: «Я знаю арифметику. Арифметика не трудна, политика трудна», – Смирнов принял цифру 740 в качестве начальной установки.
В итоге остался только вопрос о том, какие БРПЛ были включены в эту базу. Мое предложение о том, чтобы ракеты на подлодках как Н-класса, так и Джи-класса входили в нее, вызвало взрыв эмоций у Смирнова, который настаивал на том, что идея подсчета 60 ракет с радиусом действия от 550 до 1126 километров на дизельных подводных лодках, которые должны всплывать на поверхность для того, чтобы сделать выстрелы, должна быть шуткой. Я попытался разрядить атмосферу, предложив, чтобы Советы, возможно, установили свои исполинские ракеты СС-9 на подлодки Джи-класса, таким образом, решая для нас сразу две проблемы. Смирнов понял шутку (что это утопит подлодки), но Громыко посчитал, что я вышел с новой идеей. «Пожалуйста, уточните, что вы имеете в виду», – сказал он. Смирнов и я все вернули на круги своя так, чтобы мы могли восстановить наш поединок. В итоге, когда часы пробили 18.30, Смирнов спросил меня, что я конкретно подразумеваю под подводными лодками Н-класса, поскольку это была американская, а не советская классификация. Я сказал ему, что мы дали это обозначение устаревшим атомным подводным лодкам, несущим три ракеты каждая. Смирнов невинно констатировал, что он всегда имел в виду их учет в исходном уровне – эта особенность до сей поры ускользала от внимания как моего личного, так и членов нашей делегации в Хельсинки. Таким образом, подводные лодки Н-класса были включены в общее количество базового уровня. Теперь Советам придется демонтировать в общей сложности 240 устаревших ракет для того, чтобы достичь согласованного уровня в 950 современных БРПЛ, включая демонтаж всех устаревших МБР с тяжелым забрасываемым весом. (Или в противном случае они могли сохранять 30 ракет на подлодках Н-класса, в таком случае у них было бы только 920 современных БРПЛ; именно это они фактически и сделали.)
Теперь нерешенными оставались две проблемы до завершения нами соглашения: как поступить с ракетами на подводных лодках Джи-класса и с модернизацией шахтных пусковых установок. Мы договорились возобновить работу после балета.
В Большом театре давали «Лебединое озеро» в обычном акробатическом и слегка витиеватом стиле. Между актами был сервирован ужин для сопровождающих президента лиц в комнате для почетных гостей. Косыгин и Подгорный выступали хозяевами банкета; Брежнев, будучи генсеком партии, не участвовал в церемониальных мероприятиях. Он также, возможно, изучал переговоры по вопросу об ОСВ со Смирновым. Как раз перед началом третьего акта, когда огни уже начали гаснуть, жена итальянского журналиста среди публики выкрикнула антивьетнамский лозунг в адрес Никсона. Это было неслыханное событие для Москвы. Подгорный немедленно потребовал, чтобы включили снова иллюминацию, и он вместе с Никсоном встали в правительственной ложе под аплодисменты публики. Это был галантный жест.
После представления я объяснил Никсону, что мы были близки к достижению соглашения, если бы смогли согласовать вопрос о 60 старых ракетах на подлодках Джи-класса. Мои коллеги и я вышли с возможным решением, которое хотели выдвинуть на вечернем заседании. Это был компромисс. Мы не стали бы настаивать на учете 60 старых ракет на подлодках Джи-класса в общем количестве,