пока они не будут модернизированы. Однако существующие ракеты на подлодках Джи-класса не могут быть «обменены» на ракеты на новых подводных лодках. Это преследовало две цели: для того чтобы оставаться на уровне потолка ниже 950, Советам понадобится демонтировать МБР и ракеты на атомных подводных лодках. И они не смогут устанавливать современные ракеты на дизельных лодках, за исключение случаев, когда они будут учитывать их в общем количестве, – что было маловероятно, учитывая относительную легкость обнаружения таких лодок и короткое время их нахождения на посту. Никсон одобрил.
Две переговорные команды вновь встретились в 23.30 в Екатерининском зале. Мы начали с базового уровня для БРПЛ. Я обобщил свое понимание относительно того, что Советы приняли количественный параметр в 750 ракет в качестве начального уровня и включат 30 ракет, размещенных на подлодках Н-класса. Когда советская сторона подтвердила это, я вновь поднял вопрос о ракетах на подлодках Джи-класса. Смирнов утверждал, что советская сторона приняла наше основополагающее предложение и что мы тормозим достижение соглашения, постоянно поднимая новые необоснованные вопросы. Я зачитал советской стороне телеграмму от Хэйга, утверждающую, что Министерство обороны и ОКНШ настаивают на том, что 950 БРПЛ должны включать ракеты на подводных лодках Джи-, Н– и У-класса[104]. Вашингтон также отверг концепцию замораживания, которая касается МБР, как предлагал Смит. Он предпочел бы никакого соглашения, чем такое, которое позволяло наращивать БРПЛ без каких-либо ограничений. Смирнов, который проникся духом обстановки, ответил на это, что он сам получает телеграммы, от которых волосы дыбом на голове стоят, и принесет их на следующее заседание (это вполне могло быть правдой). Громыко настаивал на том, что советская сторона достигла предела в своих уступках; никакого больше компромисса не могло быть.
Я, так или иначе, выдвинул наш компромиссный вариант. Советская сторона не имела никаких указаний, поэтому дискуссия пошла вновь вокруг проблемы размеров шахтных пусковых установок. Советская сторона твердо держалась предварительной договоренности, выработанной в Хельсинки, запрета на «значительное» увеличение размеров пусковых шахт. США могли сделать свое собственное заявление относительно значения «значительного», которое не будет, разумеется, связывать Советы. Я настаивал на том, что Советы должны прекратить цитировать делегацию, слова которой не совпадали со словами президента, когда это было им выгодно; у него есть право вето в отношении своих подчиненных. Мы бы согласились с запретом на «значительное» увеличение размеров шахтных установок, только если будет сделано согласованное и обязывающее всех определение его значения. Громыко предложил, чтобы была проведена встреча на высшем уровне с советской стороны, чтобы рассмотреть нашу позицию относительно размеров шахтных установок и подлодок Джи-класса. Я указал, что это помешает подписанию вечером следующего дня (пятница), что, как представляется, задумал Брежнев. Как оказалось, в субботу будет неудобно, поскольку президент собирается в Ленинград. Мы в предварительном порядке согласились перенести подписание на субботу вечером, 28 мая, при условии, конечно, что все вопросы будут улажены до этого времени. Было уже 32 минуты первого ночи, когда встреча завершилась.
Я доложил Никсону о том, что мы зашли в тупик, который могут преодолеть только сами Советы. Не будет церемонии подписания в пятницу вечером; она состоится, если вообще состоится, в воскресенье. Никсон был разочарован, но не возражал против такого развития события. Он пробормотал что-то о том, что церемония подписания договора по ОСВ может затмить его телевизионное обращение к советскому народу, которое тоже было запланировано на субботний вечер. Он был обеспокоен, но твердо стоял на избранном пути.
Важно помнить именно такую последовательность событий, потому что критики позже утверждали, что самостоятельно установленные предельные сроки были сделаны из-за поспешных переговоров. Факт состоит в том, что мы не устанавливали никаких конечных сроков; мы использовали установленный собственно Брежневым предельный срок, чтобы оказать давление на Советы. Мы даже предложили отложить подписание на два дня. Когда встреча завершилась в четверг ночью, исход переговоров зависел от советского решения; я не оставил ни малейшего сомнения в том, что мы достигли предела в наших уступках. Они совпадали в практическом плане с позицией делегации в Хельсинки или (как и в случае с размерами шахтных установок) поправкой[105]. Ни один из этих вопросов, которые вызвали разногласия позже по поводу советского принятия условий, – несправедливо для всех случаев, кроме одного, – не обсуждался на переговорах в Москве.
Мы достигли той точки, когда американской команде на саммите оставалось только ждать итогов советской встречи высокого уровня в пятницу. Я был вполне уверен в том, что Советы примут наше «окончательное» предложение. Они не могут себе позволить, чтобы переговоры, длившиеся почти три года, пошли прахом из-за таких вопросов, как размеры шахтных пусковых установок (по которому их собственные колебания показали, что это было последней каплей) и замена ракет на дизельных подлодках Джи-класса (которые, как показывал любой анализ, не было смысла так или иначе модернизировать).
В силу этого я послал Хэйгу телеграмму с просьбой получить официальную позицию ОКНШ по этому компромиссу. В ней содержалось наше обоснование, сделанное твердым языком. Подведя итог нашему предложению, я констатировал следующее:
«Президент не хочет видеть какие-то 60 БРПЛ с радиусом действия в 550 километров, стоящими на пути соглашения, которое со всей очевидностью устанавливает потолки для Советов применительно к МБР и БРПЛ, которые они смогут вполне преодолеть через пять лет, если те не будут заморожены, – не говоря уже о выводе из эксплуатации 240 пусковых установок, что обеспечит это соглашение.
Должно быть также понятно, что базовая цифра, которая сейчас сформировалась, заставляет Советы сократить до 710 ракет, размещаемых на подводных лодках У-класса. Таким образом, Советы должны будут вывести из эксплуатации примерно 240 пусковых установок, включая все подлодки Н-класса, чтобы они могли достичь разрешенного общего количества».
Ответ объединенного командования начальников штабов был в духе классической политики Пентагона. Оно соглашалось с нашим предложением (которое, в свою очередь, было легкой модификацией того, что начальники одобрили еще до нашего отъезда). Но к согласию был приложен свой ценник. Президенту следует пообещать «действия, необходимые для обеспечения ускорения осуществляемых сейчас наступательных программ, равно как и совершенствование существующих систем». Это мы в любом случае намеревались осуществлять. Это было одной из причин, почему мы продвигали замораживание в первую очередь. Но довод начальников штабов был не без своих логических слабых мест: их настойчивость в отношении ускорения наших стратегических программ базировалась не на советском наращивании, расширявшемся на протяжении десятилетия, а на 60 устаревших советских ракетах минимального радиуса действия, размещавшихся на дизельных подлодках. Если бы Советы знали о таком обосновании, они бы сбросили 60 ракет на подлодках Джи-класса в ответ на обещание не ускорять наши стратегические программы. (Мы бы стали выступать против, но это имело бы большую поддержку со стороны конгресса в Америке.)
Мы принялись ждать итогов совещания советского руководства, при том, что наша внутренняя основа была со всей очевидностью вполне в порядке, за исключением бурчания из Хельсинки, где Смит, как представлялось, был убежден в том, что мы что-то утаиваем от него. (На самом деле мы передавали все, что узнавали, немедленно. Это советская сторона тянула с принятием решений.) Это вело к обмену на повышенных тонах. Смит, вначале принявший мою формулировку с подлодками Джи-класса, передумал и назвал ее «дармовщиной», которая позволит Советам сохранить эти лодки. Эту позицию, как я был убежден, наверное, несправедливо, он никогда бы не занял, не будь разочарован тем, что находится вдали от завершения того, что имел все основания считать своими собственными переговорами. Мы были, однако, в той стадии, когда с залечиванием ущемленного самолюбия нужно было подождать, и поэтому я послал резкий ответ:
«Можете ли вы объяснить, как 60 ракет с радиусом действия в 550–1126 километров, запрещенные для модернизации на дизельных подводных лодках, которые должны всплывать для того, чтобы произвести выстрел, представляющие три процента всех советских вооруженных сил, могут представлять собой некую дармовщину? От чего мы отказываемся из того, что собираемся сделать? Советы же, со своей стороны, получают потолок для своих БРПЛ, запрет на усовершенствование подлодок Джи-класса и теряют 240 пусковых устройств. Если Советы откажутся принять этот компромисс, я хочу, чтобы мне кто-то объяснил, как наша безопасность будет укрепляться, когда мы потом столкнемся с лодками Джи-класса, Н-класса, более чем 240 пусковыми устройствами и большим количеством БРПЛ».
Советское решение пришло с поразительной неожиданностью. Около 10 часов утра Добрынин пришел в мою комнату в Кремле, чтобы сказать, что с 8 утра проходит заседание политбюро; никто не знает, как долго оно продлится. В 11.00 нас проинформировали, что Громыко и Смирнов хотели встретиться со мной срочно в Екатерининском зале. Мы собрались в 11:15. Без всяких церемоний Громыко принял не только нашу позицию по проблеме с подлодками Джи-класса и с размерами пусковых установок, он также согласился с нашей формулировкой по ней. Советская сторона согласится с общим определением термина «значительный».
Громыко затем удивил нас еще больше, настаивая на церемонии подписания тем же самым вечером, как изначально планировалось. Я до сего времени не понимаю причины такой спешки со стороны Советов. Возможно, это было благодаря особенности советских участников переговоров: неважно, сколько они затягивали переговоры, раз соглашение становится реальностью, они, кажется, начинают паниковать, думая, что результаты их труда могут оказаться под угрозой благодаря какому-то неожиданному случаю или хитрости непонятных им капиталистов. Возможно, я был слишком убедителен в представлении наших внутренних напоров, и они опасались, что какое-то непредвиденное препятствие уничтожит все с трудом достигнутые договоренности. Не исключено, они проанализировали наши телефонные звонки в Вашингтон. Им было довольно трудно сделать большинство уступок, поэтому для них было бы унизительно, если бы они не сработали в последний момент. Вероятно, Советы просто хотели ублажить Брежнева, который в начале этой недели поставил свой престиж на церемонию в пятницу.