Какими бы ни были советские мотивации, у нас было мало оснований для отказа. В конце концов, они принимали наше предложение в нашей формулировке. Единственным обоснованным возражением было то, что окончательный текст двух параграфов (все остальные были закончены) будет подрабатываться в спешке (один из них, однако, был предложением нашей делегации) и что ущемленное эго и разочарование будут повсюду от Хельсинки до Москвы. В 11.30 я попросил сделать перерыв, чтобы заручиться одобрением президента. В 11.47 я вернулся и проинформировал Громыко о том, что мы продолжим работу. И он, и я просмотрели текст очень внимательно. Мы согласились направить совместные указания в Хельсинки; директивы для обеих сторон будут одинаковыми, так что не понадобится тратить время на всякие пояснения. Зонненфельдт и Корниенко начали их выработку на утверждение Громыко и мной. Теперь встреча на высшем уровне гарантированно будет исторической: никогда прежде одинаковые директивы не направлялись советской и американской делегациям на переговорах. А потом пришло чувство беззаботности, которое сопутствует завершению всех огромных усилий в области внешней политики. «Я считаю, что это очень важная веха в отношениях между нашими странами, – сказал я. – И я горд тем, что имел возможность работать с вами, господа, над этим делом».
Громыко, не подверженный каким-либо преувеличениям, ответил по-русски: «Мы довольны тем, как велись все дела с вашей стороны, и мы старались отвечать взаимностью. Они действительно были трудными и требовали осторожного обращения, эти дела, над которыми мы работали. Делегации экспертов потратили почти три года, в августе этого года будет три года, на это дело. Это поистине хорошая концовка, поистине веха». А потом он пошутил по-английски: «Мы весьма довольны, даже больше чем на 15 процентов».
Так завершились переговоры по договору об ОСВ-1.
Но это еще не было завершением наших трудов. Как и в Китае, нам пришлось платить цену за нашу административную практику, когда мы были вынуждены вновь успокаивать ту группу, которая была исключена из процесса заключения собственных переговоров. И в Москве нам было так же нелегко, как и в Ханчжоу. Часть напряженности была вызвана техническими неурядицами. Когда мы с Громыко согласились примерно в полдень направить совместные указания, я попросил Зонненфельдта позвонить Смиту по открытой линии связи, чтобы проинформировать его о том, что направлены директивы. Поскольку только два вопроса были затронуты, и, возможно, от пяти до десяти предложений, мы полагали, что делегации смогут завершить свою работу и вернуться после этого в Москву на американском самолете, чтобы успеть к церемонии подписания в 20.30. Мы не учли, что самолет нашей делегации имеет поршневые двигатели, и поэтому ему понадобится от двух с половиной часов, чтобы долететь до Москвы. Не учли мы и задержку в передаче информации из-за передачи указаний через ситуационную комнату Белого дома – где, что еще хуже, из-за путаницы им не был поставлен гриф срочности. В результате, если советские директивы достигли Хельсинки в течение 40 минут, наши не поступили и через два часа. Смит, на этот раз должным образом вздернутый, правомерно отказался работать с советским текстом, хотя его заверил Зонненфельдт в том, что указания были совместными. Тем не менее, после повторных телефонных звонков, в результате которых была утрачена всяческая предосторожность (вреда от этого не было никакого, потому что и советская сторона, и мы согласовали вопрос) и окончательного распутывания проблем связи две делегации приступили к работе и завершили совместный документ на борту американского самолета на пути в Москву. Это были геркулесовы усилия, венчающие годы самоотверженного труда.
Тем временем мы отложили церемонию подписания на 23.00, чтобы наша делегация смогла принять в ней участие, а Смит присоединился ко мне на пресс-брифинге, назначенном на 22.00. Обед, устраиваемый Никсоном для Брежнева и других советских руководителей, давно запланированный на тот вечер, был перенесен на один час, чтобы заполнить этот перерыв.
К несчастью, когда Смит и его коллеги прибыли в аэропорт, новое унижение потрепало еще больше их и так уже взвинченные нервы. Мы направили посольские автомашины, чтобы забрать их. Но по какой-то причине им не дали разрешения на въезд к взлетной полосе. Был ли это преднамеренный советский умысел или тупое исполнение местных правил мелким чиновником – я подозреваю последнее – это означало, что ни один американец не приветствовал Смита после совершения того, что он имел все основания считать главным вкладом в достижение, которым можно гордиться. (Разумеется, все высокопоставленные американцы в Москве были на обеде от имени Никсона для Брежнева, что только усугубляло проблему.) Вместо того чтобы поискать американские машины, Смит попросил своего советского коллегу Семенова помочь выбраться. Смит хотел отправиться в наше посольство, чтобы присоединиться ко мне на брифинге, но советский водитель настаивал на том, чтобы отвезти его в Кремль. Более того, записи Смита для выступления на брифинге находились у другого сотрудника, который отбыл в другой машине в посольство. В Кремле ничего не происходило, поскольку большинство из американской команды отправилось в Спасо-хаус, резиденцию нашего посла, где заканчивался обед и должен был начаться брифинг. Там я откладывал начало брифинга в ожидании Смита, удивляясь тому, что могло с ним случиться. Смит не только должен был присоединиться ко мне на брифинге, но и (я полагал) имел официальные тексты для церемонии подписания.
В Кремле мой сотрудник Питер Родман получил советскую служебную машину и отвез Смита в посольство. Наконец-то появился Смит, разъяренный до невозможности, – и не без причин. Я не смог до сего дня убедить его в том, что то, что случилось, не было преднамеренным действием, а всего лишь результатом серии усугубляющихся ошибок. Участники встречи в верхах были почти так же расстроены его опозданием, как и он сам. Он оказался жертвой честного головотяпства, хотя, следует признать, что в своей практике Администрация Никсона, как правило, наносит такого рода унижение приличным и способным людям обычно случайно, временами преднамеренно. Нет сомнений, но Смит заслуживал лучшего отношения.
Сказав, что со Смитом приключилось, я должен добавить, что несчастья продолжали преследовать его. Ущемленная гордость и гнев так выпирали из него, что он почти превратил брифинг в самый настоящий хаос. Брифинг проходил в кафетерии посольства, недалеко от Спасо-хауса. Я начал, но Смит театральным шепотом проворчал, что он точно не знает, что содержится в договоре. Это вряд ли могло воодушевить прессу, поэтому я прервал свое выступление и вывел Смита в предбанник, чтобы попытаться успокоить его. Едва успев это сделать, я продолжил свое выступление, объясняя общие принципы соглашения. Смит затем продолжил кратким анализом его положений, что было проделано с детальной точностью, чего не хватало в жаркой пропаганде. Времени оставалось только на один-два вопроса, прежде чем все должны были отправиться на церемонию подписания. Макс Френкель из «Нью-Йорк таймс», один из самых способных журналистов, которых я знал, подчеркнул, что он считает обязательным сказать нам, что договор станет провалом в пропагандистском плане, если пресса не сможет задать больше вопросов и прояснить некоторые неоднозначные места, на которые оппоненты, несомненно, обратят внимание.
Церемония подписания прошла довольно гладко, причем советские участники выиграли еще одну ежедневную гонку в зал. Смит вернулся в гостиницу, я отправился в свое жилище в Кремле; сотрудники разбежались попраздновать. Я не видел смысла в продолжении брифинга, который продемонстрирует только дополнительное свидетельство напряженности внутри нашей официальной команды.
Глубоко за полночь позвонил Циглер сказать в том смысле, что Френкель был прав. Вся история с договором по ОСВ выглядела катастрофой. Условия соглашения были слишком технические, напряженность в американской делегации была слишком очевидной. Несколько минут спустя позвонил Мюррей Мардер[106], высказав те же впечатления. Журналисты делают вид, что не вовлечены в свои истории. Это глупость. Проверкой на их профессиональное мастерство является их объективность, независимо от вовлеченности. И самые лучшие журналисты искренне поверили в договор по ОСВ; они хотели присутствовать, когда стартует начало разворота в ядерной гонке вооружений. Они изложили бы правду такой, какой увидели ее, но в этот раз они предоставляли нам любую возможность объяснить эту правду.
Холдеман получил те же сообщения от Циглера, а через него был проинформирован и Никсон. Холдеман был почти в панике в связи с тем, что договор не будет освещен должным образом. Никсон опасался бунта со стороны своих избирателей правого толка и видел в поведении Смита пример заговора против него со стороны либеральных элит вашингтонского Джорджтауна и восточных штатов США, традиционно поддерживавших Республиканскую партию, – что было совершенно несправедливо. Со Смитом плохо обошлись (позже он отстаивал соглашение с большой активностью и мастерством). Никсон и Холдеман в силу этого настояли на том, чтобы я один устроил следующий брифинг, чтобы представить договор в лучшем свете.
Это было причиной весьма странной пресс-конференции, которая началась в час ночи уже субботы 27 мая, моего 49-го дня рождения. Я стоял на помосте в ночном клубе «Звездное небо» гостиницы «Интурист», который был штаб-квартирой для путешествующей прессы. Ночной клуб описывался выглядящим «подобно бальному залу Роузленд в Нью-Йорке в стиле 1935 года. Киссинджер стоял на танцевальном полу, наш Фрэнк Синатра от дипломатии, временами сжимавший свой единственный реквизит, стоящий микрофон»[107]. В течение часа я описывал так, как мог, в состоянии переутомления после трех ночных заседаний, условия договора по ПРО и замораживанию наступательных вооружений, отвечал на вопросы и пытался объяснить значимость пакета сложных документов, которые были либо поворотными пунктами, либо дополнительным импульсом для гонки