вооружений сверхдержав, либо предзнаменованием более мирного международного порядка, либо паузой перед новыми кризисами.
Условия соглашения могли предполагать любое развитие. Они замораживали размещение ПРО, в котором у нас было технологическое преимущество, хотя конгресс не позволил бы нам его использовать. Мы здесь испытывали то же самое состояние недееспособности, что и во Вьетнаме. У нас имелось достаточно поддержки для выполнения нашей основной программы, но ее противники были достаточно сильны для того, чтобы ее выхолостить. Отсюда наша переговорная позиция оказывалась слабее, чем могла бы быть. Мы хорошо сделали, заморозив советское размещение наступательных вооружений, в каких они имели преимущество, которое, по всей видимости, могло бы продолжать расти в случае отсутствия замораживания. Советы отказались от 240 устаревших тяжелых ракет с большим забрасываемым весом и должны учитывать любую модернизацию подлодок Джи-класса. Поскольку у нас не было программ на период действия замораживания наступательных вооружений, оно по большому счету не затрагивало нас вообще. Мы обменивали оборонительные ограничения на наступательные.
Нам нужно было это соглашение, если мы хотели преодолеть отставание в наступательных вооружениях. Но нам также нужен был и договор по ОСВ, если мы хотели хоть когда-либо изучить возможности мирного сосуществования. Нам необходимо было проявлять бдительность сохранения стратегического баланса. Но ОСВ также давало нам возможность определить, являлась ли разрядка тактическим ходом или новым поворотом в советской политике. Мы были решительно настроены избегать того, чтобы вновь оказаться в ситуации, при которой только Советы имели стратегические программы в процессе реализации[108]. Но с таким же успехом были готовы пытаться установить правила взаимного сдерживания. Мы отвергали довод о том, что атомный век сделал несущественным баланс сил. Но не принимали также и предположение о том, что можно было ставить на кон безопасность страны, опираясь только на политику ядерной конфронтации.
Эти взгляды вынудили нас пойти на хрупкий компромисс. Результатом стала наша уязвимость в связи с обвинениями со стороны либералов в том, что мы мало делаем для установления контроля над вооружениями и много для обороны, а со стороны консерваторов в том, что занимаем слишком примирительную позицию на наших переговорах. То, к чему мы стремились, представляло собой политику, направленную на сохранении как нашей мощи, так и наших вариантов в отношении нового международного порядка. Мы были готовы медленно продвигаться по этому непростому пути, демонстративно посвящая себя делу мира, но давая ясно понять, что наше устремление к миру не может быть использовано для целей шантажа. Мы осознавали, что не можем себе позволить ошибок в расчетах в том, что каждое поколение в этом столетии имело глобальные конфликты, но по-прежнему готовы выступить против советской экспансии и нарушений баланса сил. Для сохранения мира и защиты справедливости, для того, чтобы проявлять решимость без проявления воинственности, для того, чтобы быть бдительными, не будучи при этом провокационными, эти шаги отныне будут проверкой на практике нашей внешней политики. Примерно это я пытался предложить усталым корреспондентам в ту долгую ночь в странноватой обстановке московского танцзала.
Договор по ОСВ был хорошо принят старыми заклятыми врагами Никсона – «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс» при этом лидировали в аплодировании. Он же был подвергнут нападкам со стороны некоторых его традиционных сторонников за его якобы «диспаритет». Военный паритет, который казался приемлемым, когда не было никого соглашения, даже несмотря на то, что цифры становились все более угрожающими с каждым проходящим годом, неожиданно подвергся нападкам, когда соглашением было прекращено советское наращивание и не было установлено никаких ограничений на американские военные программы. Несколько критиков затронуло вопрос, который я поднял в ходе брифинга в Москве: вопрос не в том, «какую ситуацию оно (соглашение) увековечивает, а в том, какую ситуацию оно предотвращает. Проблема состоит в том, где бы мы оказались без замораживания». Советы отказались от наступательного потенциала; мы не отказывались ни от чего.
Была еще одного рода критика, с которой не так-то легко было сладить. Некоторые вдумчивые наблюдатели опасались, что наша общественность будет убаюкана ложной эйфорией и не сможет поддержать усилия, требуемые для обороны. В самом начале это так не казалось. В течение года сразу после договора по ОСВ мы начали ряд новых стратегических программ, чтобы наверстать упущенное: бомбардировщик В-1, ракета МХ (Эм-Икс, «ракета экспериментальная»), крылатая ракета и система ракет «Трайдент» для подводных лодок. Действительно, один сенатор убеждал меня, что мы не сможем потянуть еще одно соглашение ОСВ по финансовым соображениям, если это приведет к такому расширению нашего стратегического бюджета, как этот. Позднее трагедия с Уотергейтом из-за слабости исполнительной ветви в сражениях с конгрессом привела к тому, что наша внешняя политика по большому счету утратила свою динамику.
Но озабоченность не следовало так просто сбрасывать со счетов. Может ли демократия сочетать и мощь, и надежду, и силу, и готовность к примирению? Я не могу принять совет отчаяния о том, что мы обречены на крайности в виде либо эйфории, либо непримиримости. Я скажу больше относительно этого вопроса при оценке общего воздействия этой встречи на высшем уровне. Я также обязан здесь Джерри Смиту в необходимости подчеркнуть, что после понятной стычки в Москве он бился за ратификацию соглашения по ОСВ со всей целеустремленностью и профессионализмом.
После того как был урегулирован вопрос с договором по ОСВ, вся остававшаяся напряженность исчезла из встречи на высшем уровне. После этого не предпринималось никаких серьезных усилий для достижения результатов по какой-либо неурегулированной международной проблемы. Примечательно, но единственным было обсуждение по Ближнему Востоку, которое состоялось между Никсоном и «тройкой» после обеда накануне церемонии подписания договора по ОСВ, а это было гарантией того, что Советы не станут раскачивать лодку и что мы будем придерживаться нашей стратегии отложить Ближний Восток до лучших времен, пока Советы были готовы идти на компромисс. В силу этого Никсон посчитал это обсуждение преимущественно как блокирующее действие. Он предложил, чтобы Громыко и Киссинджер обсудили снова осенью, а мы тем временем попытались договориться о каких-то общих принципах проведения дальнейших переговоров. (Никсон задал невозмутимому Суходреву задачку, связанную с переводом, когда он предположил, что все это было подготовкой для «этапа времени сбора урожая», что Суходрев перевел буквально как «срезать плод с дерева», введя в явное заблуждение собеседников Никсона.) Начальство также передало вопросы, связанные с коммюнике, Громыко и мне.
Мы с Громыко приступили к заданию в буквальном смысле слова как к последнему пункту наших дискуссий во второй половине дня воскресенья (наш отъезд был запланирован на следующий день). Советы оказались в трудном положении – более трудном на самом деле, чем даже мы предполагали. Египет становился беспокойным из-за неспособности Москвы достичь прогресса в урегулировании. Но педантичный стиль Кремля на переговорах и жесткая приверженность экстремальной позиции не дали ему возможности сформулировать предложения, которые у нас был бы стимул поддержать. Советы никогда не были способны решить дилемму, на обострение которой мы потратили три года. До тех пор пока они поддерживали радикальную арабскую программу, у нас не было оснований для совместных с ними действий. Без нас программа могла бы быть реализована только путем войны, которую зависимые от Советов государства проиграли бы. Таким образом, негибкая ближневосточная политика Кремля превратилась в демонстрацию арабскому миру его неспособности влиять на события и постепенную утрату его влияния.
Достижению наших же целей способствовало бы сохранение статус-кво, вплоть до корректировки позиции Советами или умеренные арабские государства обратились бы к нам за решением, основанным на прогрессе через достижимые этапы. Как только стало ясно, что Москва не станет корректировать свою позицию, я попытался найти самую, по возможности, бессодержательную формулировку по Ближнему Востоку для коммюнике. А конечный срок, постоянно довлевший над нами во время встречи в верхах, сыграл нам на руку; в коммюнике торговаться со стороной, которая не готова менять свою позицию, значит действовать с более сильной позиции. Партнер сможет добиться своих целей только при помощи угрозы разрушить все предприятие – вариант, практически исключенный с учетом подписания соглашения по ОСВ и «Основных принципов американо-советских отношений». Результатом стал ничего не значащий параграф, который одобрял Резолюцию Совета Безопасности ООН № 242 и делал официальное заявление о том, что обе стороны выступают за мир на Ближнем Востоке. Этот параграф, призывающий к «мирному урегулированию» и «смягчению военной обстановки», в практическом плане был молчаливым согласием со статус-кво и неизбежно будет плохо воспринят не только в Каире, но и повсюду в арабском мире. (Текст ближневосточной части коммюнике прилагается в Примечаниях.)4 Нам придется подождать выхода в свет мемуаров советских руководителей по объяснению того, почему они предпочли путь согласованного текста, а не формулировку шанхайского коммюнике типа «наша сторона – ваша сторона». Раздельный текст давал бы Советам больший простор для выражения их взглядов и возложения бремени ответственности за их блокировку с большей очевидностью на нас. Возможно, советская бюрократия посчитала традиционную форму священной и неприкосновенной, а ненависть советских руководителей к китайцам, вероятно, не позволила последовать модели, с которой ассоциировалась поездка Никсона в Пекин.