Почти необъяснимо, почему Громыко потратил четыре часа со мной в то последнее воскресенье, пытаясь согласовать «общие принципы» для ближневосточного урегулирования. Почему он должен был полагать, что мы будем готовы сочетать весьма обтекаемое коммюнике с набором конкретных принципов, не совсем ясно. Во всяком случае, та же стратегия, которая определяла наш подход к коммюнике, должна была определить и наше отношение к принципам. Я применил то, что, по сути, было тактикой затягивания. Громыко был достаточно опытным, чтобы знать то, что я делал; он не оказывал настоящего давления, Советы явно не хотели никакого кризиса из-за Ближнего Востока. В результате была достигнута предварительная договоренность по ряду «принципов», которые фактически не выходили за рамки существующих резолюций Организации Объединенных Наций или были настолько расплывчатыми, что оставляли широкие возможности для переговоров по их реализации. (Их текст в Примечаниях.)5 В практическом плане это означало подтверждение тупика. Предполагалось, что Добрынин и я уточним их, когда мы оба вернемся обратно в Соединенные Штаты. Советы, вероятно, протестировав их на своих арабских подопечных и получив отпор, никогда не настаивали на них. И мы тоже. Они вновь выскочили на встрече в верхах в 1973 году, с таким же отсутствием результата.
Самое серьезное препятствие моей тактике проволочек возникло среди моего собственного аппарата. Для того чтобы потратить как можно больше времени на моей встрече с Громыко, я заставлял Громыко повторять некоторые из его формулировок по нескольку раз подряд, чтобы я мог «получше их уяснить». Питер Родман, который делал запись с нашей стороны, со всей очевидностью посчитал это выражением сомнений в его надежности и постоянно перебивал меня для того, чтобы вручить мне точный текст предложения Громыко, которое он записал дословно с самого первого раза, когда оно было выдвинуто. Мои неоднократные жесты локтем в его сторону не удерживали Питера, когда мы подходили к новому «принципу» в списке Громыко. Я устроил скандал с ним после всего из-за его чрезмерного рвения, так что больше никогда ни он, ни Уинстон Лорд не протягивали мне какой-либо документ в присутствии другой делегации во время переговоров – даже тогда, когда я просил их об этом. Они никогда не были уверены, как они заявляли, действительно ли я хочу этот документ или использую предлог для затягивания времени. В Китае месяцем позже я повернулся к Лорду за каким-то документом, он у него был, но он сделал вид, что его у него нет, чтобы не рисковать попасть еще раз впросак. Я отправился без документа. Питер и Уинстон напрасно умоляли меня выработать систему жестов руками, кодовых слов или даже карточки-подсказки, чтобы они могли знать, действительно ли мне нужно то, что я прошу. В более поздние годы периодические просьбы с моей стороны к Лорду или Родману дать мне какой-то документ вызывали у них приступы смеха, что заставляло главу государства или министра иностранных дел, с которыми я вел переговоры, ошарашенно смотреть на явный полный срыв дисциплины среди моего, как предполагалось, запуганного персонала.
Как оказалось в итоге, этот саммит оказался последней каплей для Садата. 18 июля, шесть недель спустя, он завершил месяцы растущего разочарования Москвой высылкой советских военных советников и технических работников – одно из знаковых событий в недавней ближневосточной истории. Я продолжу обсуждать это в Главе XI.
Вьетнам, в том, что касалось нас, был в той же категории, что и Ближний Восток. Мы считали, что события разворачиваются в благоприятном направлении. Успешная встреча в верхах должна была усилить чувство изолированности у Ханоя. По сути, мы не хотели от Советов ничего больше, кроме молчаливого согласия с нашим односторонним курсом, и успешно шли на пути к этому. Советы, в свою очередь, хотели получить какое-то совместное заявление в коммюнике, частично для того, чтобы успокоить возмущенного союзника, частично потому, что объявили, что изложение противоположных точек зрения, как в шанхайском коммюнике, было «беспринципно». Мы оба, и Громыко, и я, знали, что единственный возможный общий язык мог бы, по всей вероятности, ранить обе стороны, но фактически мы провели два заседания, в субботу после обеда и в воскресенье утром, в тщетной попытке его найти. Поскольку запись явно не предназначалась для Ханоя, не было ничего из назидательной помпезности, присущей встрече на даче. Громыко в своем обычном стиле не выступал с грандиозными речами, он не тратил время на какие-то обвинения. Он, конечно, предпочел бы иметь возможность направить какие-то новые «уступки» Ханою, которые были бы представлены как добытые у нас на встрече на высшем уровне. Но мы не могли ничем помочь ему. Ханой никогда не пошел бы на урегулирование, если бы не убедился, что мы больше не собираемся ни в чем ему уступать. Его следовало лишить всяких надежд на то, что проволочки заставят нас улучшить наши предложения.
В силу этого я резко отверг неоднократные заходы Громыко с настоятельными призывами к коалиционному правительству. Я отметил любопытный факт, заключающийся в том, что Ханой пытается удержать нас во Вьетнаме с тем, чтобы мы свергли Нгуен Ван Тхиеу вместо северных вьетнамцев. Такого никогда не будет. К урегулированию ведут только два пути – военные условия нашего предложения от 31 мая 1971 года (главным образом, прекращение огня, вывод войск США и возвращение военнопленных), которые были подкорректированы 8 мая 1972 года, или общая военно-политическая программа, изложенная в выступлении президента 25 января. Если и тот, и другой подходы не сработают, мы будем добиваться окончания войны военным путем. Громыко не стал обсуждать эти положения.
Когда мы встретились снова на следующее утро, я передал ничем не примечательный параграф из трех предложений для согласованного заявления по Вьетнаму. (В рабочем проекте всего коммюнике было оставлено пустое место для него. Я предложил, что, возможно, мы так и оставим, это, несомненно, было бы новым подходом. Громыко страдальчески поморщился.) Предсказуемо Громыко отклонил наш вариант. Не было иного выбора, кроме возврата к «беспринципному» формату шанхайского коммюнике. Каждая сторона констатировала собственную позицию. Советская поддержка Ханоя была выражена в мягкой форме, общие взгляды отсутствовали. Ханой, короче говоря, оставался в одиночестве.
Так Громыко и я прошлись по всему коммюнике, пока Никсон посещал Ленинград. То, что я пропустил экскурсию в Ленинград, привело к постоянной шутке между Громыко и мной. Советская сторона пообещала компенсировать, отвезя меня в Ленинград во время моей следующей поездки в Советский Союз. Во время каждого из моих многих очередных визитов в СССР Ленинград был в изначальной программе моего пребывания. Но каждый раз мы были вынуждены отменять экскурсию из-за большого объема работ в Москве. В конце концов я сказал Громыко, что сомневаюсь в том, что Ленинград действительно существует; это было в основном некое подстегивание, чтобы я был более податливым. Громыко в опровержение спрашивал меня: «Где ж тогда у нас проходила революция?» «В Санкт-Петербурге», – не мог я удержаться от такого ответа.
В коммюнике имелась благоприятная ссылка на Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, сходная с теми формулировками, которые содержались в заявлениях, подписываемых Москвой с нашими европейскими союзниками; она не привязывала нас ни к какой конкретной дате. Наша стратегия заключалась в том, чтобы увязать европейское совещание с переговорами о сокращении вооруженных сил, а также и того, и другого с окончанием Вьетнамской войны. Наш подход к расширению экономических отношений был аналогичным; он стал бы пряником для сдержанного политического поведения Советов. Не было сделано никаких попыток обсудить конкретные коммерческие договоренности; была учреждена американо-советская экономическая комиссия для содействия расширению торговли в общем плане. На июль был запланирован визит в Москву министра торговли Питера Петерсона с целью начать обсуждение связанных вопросов урегулирования советских долгов по ленд-лизу и статуса наиболее благоприятствуемой нации для Советского Союза. Выработка коммюнике проходила гладко и впервые без внутренних напряженностей в рядах американской делегации.
Я вполне учел опыт поездки в Китай, чтобы предложить участие Государственного департамента в этой работе. Помощник государственного секретаря по европейским делам Мартин Хилленбранд был уполномочен на это задание, которое он исполнил со спокойным мастерством. К завершению встречи в верхах Громыко без всяких объяснений выложил «Основные принципы американо-советских отношений», согласованные в апреле. Хилленбранд, будучи тоже профессионалом, знал, что эти принципы никак не могли появиться в существующем виде от советских разработчиков, но он был слишком умен, чтобы из этого сделать проблему. Поэтому мы провели встречу в верхах впервые без конфронтации между Белым домом и Госдепом.
Заявления о принципах не находят широкого отклика среди нашего прагматичного общества; совершенно очевидно, что они не являются самоутверждающимися. Принципы, подписанные в Москве, подтверждали важность избегать конфронтации, необходимость взаимной сдержанности, неприятие попыток использовать напряженность в других районах для получения односторонних преимуществ, отказ от претензий на специальные привилегии той или другой страны в любом регионе (что мы интерпретировали как отрицание доктрины Брежнева), желание мирно сосуществовать на этой основе и стремиться к более конструктивным долгосрочным отношениям.
Разумеется, эти принципы не представляли собой имеющий юридическую силу контракт. Они были предназначены установить стандарт поведения, на основании которого следовало судить, происходит ли реальный прогресс, ради которого мы могли бы оказывать сопротивление их нарушению. В течение четырех лет мы подтверждали нашу убежденность в том, что у государственных деят