Не могу сказать, чью трактовку принял Никсон. Единственной моей догадкой является то, что на полях моей памятной записки он выразил свое беспокойство в том плане, что «мы не должны допустить, чтобы это стало предлогом для наращивания поставок оружия Израилю. Нам следует оказывать содействие только в ответ на неопровержимые доказательства советской военной помощи, которую мы оценивали как в значительной степени меняющую баланс сил». Никсон сказал примерно то же самое на пресс-конференции 1 июня. Мы были в опасности оказаться в конфронтации с Египтом, Израилем и Советским Союзом одновременно.
Не зная Садата, я должен был прийти к выводу о том, что он по-прежнему разыгрывает игру, в которую играл и Насер. Более того, нетерпеливость Садата становилась заметной во время неоднократных заявлений о том, что 1971 год должен стать «годом принятия решения» на Ближнем Востоке. Нашей задачей должно было стать воспрепятствование любой египетской политике, основанной на военных угрозах и сговоре с Советским Союзом. В силу этого договор о дружбе Садата с Советами, какими бы ни были его мотивы, не мог стимулировать нас на оказание помощи ему, на что он, возможно, рассчитывал. Напротив, он подкрепил мою решимость замедлить процесс еще больше, чтобы показать, что советские угрозы и договоры не могут играть большой роли.
Тем не менее, Государственный департамент сохранял готовность идти вперед. В тот день, когда я отправился в Азию (и Китай), 1 июля, Сиско зондировал у посла Рабина возможность визита в Израиль для обсуждения промежуточного соглашения. (Это вряд ли могло быть совпадением, чтобы эта новая инициатива Государственного департамента появилась, когда я должен был отсутствовать за границей 12 дней!) Находясь в Азии, я сумел, как я описал, убедить президента придержать любые важные решения по Ближнему Востоку в подвешенном состоянии до моего возвращения. Он использовал в качестве повода созыв заседания СНБ по этому вопросу на 16 июля, до наступления которого должны были ждать любые новые инициативы. Заседание СНБ 16 июля, когда оно состоялось, было отмечено жалобами президента на произраильское лобби, возражениями Лэйрда против дальнейших поставок самолетов Израилю и желание Роджерса, чтобы Сиско посетил с визитом Израиль. В конце встречи Никсон одобрил поездку Сиско с целью изучения наличия какой-то гибкости в израильской позиции. Ее не оказалось. Его поездка дала так мало, что Сиско не удосужился остановиться в Каире на пути домой.
Именно в то время, то есть после моей поездки в Китай и краха попытки Государственного департамента добиться промежуточного соглашения, я впервые стал активно принимать участие в ближневосточной дипломатии.
В конечном счете, меня заставил подключиться к осуществлению ближневосточной дипломатии тот факт, что Никсон не считал, что он может рисковать возникновением кризиса на Ближнем Востоке в год выборов. По этой причине он попросил меня подключиться, хотя бы только для того, чтобы все было спокойно. Моим первым шагом было изучить, готовы ли Советы на самом деле смягчить свои предложения. Если нет, то я был намерен втянуть их в затяжные и безрезультатные переговоры до тех пор, пока либо они, либо какие-то арабские страны не изменят свою позицию. Советы по-прежнему жаловались на одностороннюю американскую дипломатию на Ближнем Востоке, что отражало не столько негодование Москвы из-за того, что ее оставили в стороне, сколько ее желание усилить нашу неудачу по достижении какого-то прогресса. По этой причине я пытался тянуть время в своих беседах с Добрыниным в первой половине 1971 года. Но после объявления 15 июля о Китае мы открыли перспективы сотрудничества между сверхдержавами на Ближнем Востоке в примирительном письме, которое Никсон направил Брежневу 5 августа. Никсон сделал аналогичное предложение на пресс-конференции накануне вечером. Добрынин спросил меня 5 августа, что мы имели в виду.
Не имея никаких конкретных идей (и не имея еще полномочий что-либо предложить), я сказал, что это просто отражает нашу общую готовность к переговорам на широкой основе. Брежнев ответил Никсону 7 сентября, подтвердив советский интерес к ближневосточному урегулированию. Брежнев выразил разочарование тем, что мы прервали имевшие место ранее прямые дела с Москвой по этому вопросу.
Эти советские заходы проходили на фоне усилившейся советской военной активности в Египте. К примеру, в сентябре Израиль сбил советский штурмовик – самолет СУ-7 – над Суэцким каналом, египетская ракета «земля – воздух» уничтожила израильский разведывательный самолет. Египет переместил ряд площадок ЗУР еще дальше вперед. Это не могло быть сделано без согласия и сотрудничества с Советами. В то же самое время Государственный департамент намекал, что мы отложим дальнейшие поставки самолетов Израилю, пока Израиль не проявит больше гибкости. 17 сентября г-жа Меир написала Никсону, подтвердив концепцию Израиля относительно промежуточного соглашения, но также выражая «серьезную озабоченность» по поводу прекращения поставок истребителей «Фантом» Израилю во время нарастания советского присутствия в Египте.
Если переговоры по промежуточному соглашению должны были помочь выйти из тупика, а не обострить его, возможно, требовался новый путь, новый способ решения. Я написал Никсону 23 сентября следующее:
«Проблемой с промежуточным соглашением является то, что делаются попытки достичь слишком многого. Изначально идея заключалась в том, чтобы просто добиться сокращения с обеих сторон. С этого она переросла в настойчивое стремление Садата перевести свои войска в ключевые проходы на Синайском полуострове. Для достижения этого США придется надавить на Израиль с такой силой, чтобы можно было добиться всеобщего урегулирования.
Главной надеждой сейчас, как мне казалось, было бы сокращение ожиданий египтян до такой степени, когда изменения, на которые реально можно было бы рассчитывать в позиции Израиля, привели бы к какому-то пониманию. А поскольку официальные позиции завязаны на более завышенные ожидания, то, вполне вероятно, что единственный способ добиться этого – если такое вообще возможно – менее официальные обмены, когда станет яснее, что реально достижимо».
Мое упоминание «менее официальных обменов» было вызвано, среди прочего, советскими заходами. Добрынин предупредил меня 20 сентября о том, что Громыко, когда встретится с президентом 29 сентября, предложит перенести ближневосточный вопрос в рамки обсуждения по специальному каналу. Я, в свою очередь, предупредил Добрынина о том, что в лучшем случае это будет медленный процесс, требующий какого-то изучения на предмет целесообразности. Ближний Восток был намного сложнее, чем даже Берлин (вопрос о котором мы только что успешно завершили в рамках нашего канала); факторы были в меньшей степени под нашим контролем, а неосторожные поступки, совершаемые участвующими в нем сторонами, были колоссальных масштабов.
Перспектива еще одного закрытого канала переговоров потребовала бы также контактов с Египтом. У меня состоялся разговор 16 сентября с одним моим бывшим студентом, Али Хамди эль-Гаммалем, директором престижной каирской газеты «Аль-Ахрам», который пытался установить конфиденциальную встречу между мной и его главным редактором Мохаммедом Хейкалом, доверенным лицом Садата. Гаммаль приглашал меня в Каир; он обсуждал в качестве возможного варианта принятие приглашения исполнительного директора частного бизнеса провести встречу у себя дома между мной и Хейкалом[121]. Тогда, в начале октября, Ицхак Рабин тоже настаивал на том, чтобы я лично подключился к переговорам о промежуточном соглашении. Он сказал мне в конфиденциальном порядке о том, что Израиль мог бы быть более гибким в своих условиях, если я буду подключен и если будут президентские заверения по поводу того, что требования не будут бесконечными. Я сказал обоим, и Гаммалю, и Рабину, что, если решу подключиться, то их правительства должны будут столкнуться с трудными решениями, которые потребуются. Египет должен будет отказаться от выдвижения предварительного условия приверженности полному уходу; Израиль должен быть готовым к выдвижению разумного пакета. Единственной причиной для того, чтобы делать ставку на президентский престиж, было бы достижение прогресса.
К тому времени сам президент продвигал идею о моем более активном участии в делах – хотя бы только с целью уменьшения ущерба и без какой-либо шумихи до завершения выборов 1972 года. Когда министр иностранных дел Громыко встречался с Никсоном 29 сентября 1971 года, мы провели обычный ритуал, согласно которому встреча в расширенном составе, включавшем участников от Государственного департамента, была урезана по времени с тем, чтобы Никсон и Громыко могли затем переговорить один на один в его убежище в здании исполнительного офиса президента. Никсон принял предложение Громыко, чтобы Добрынин и я провели ряд исследований ближневосточных проблем, – хотя и не увязывая их снова с советской помощью Вьетнаму.
Я посетил советское посольство вечером 30 сентября для закрытой двухчасовой встречи с Громыко. Я повторил ему свое мнение о трудностях урегулирования ситуации на Ближнем Востоке в рамках закрытого канала связи в отличие от Берлина. По Берлину все стороны, которые были затронуты этой проблемой, хотели достичь соглашения; это было отнюдь не так с Ближним Востоком. Я указал на то, что не хочу подключаться от имени президента, пока не будет хорошего шанса на достижение соглашения; именно по этой причине я предлагал сперва провести предварительные переговоры. Главный вопрос был не в конкретике, на сколько километров отойдут израильтяне – на 40 или 20 – от Суэцкого канала, а в том факте, что израильский уход будет иметь огромное символическое значение. Египет должен решить, хочет ли он реальность или теорию; не было никакой возможности достичь соглашения сейчас по конфигурации окончательного урегулирования. Чем больше теологии будет включено нами в промежуточное соглашение, тем меньшей будет вероятность его заключения. Действительно, если бы я хотел потянуть время, то настоял бы на том, чтобы в промежуточном соглашении конкретнее высказались об окончательном урегулировании, потому что его участники никогда не договорились бы ни о чем. Если президент и я должны принять участие, то это должно происходить на основе возможности прогресса; это означало бы для меня, что должна сохраняться какая-то неопределенность конечного результата.