Громыко отверг такой подход. Он настаивал на том, что промежуточное соглашение должно быть увязано конкретно и детально с окончательным урегулированием. Он утверждал, что не может быть первой стадии до тех пор, пока не будет выработано все урегулирование и не будет установлен точный график. Окончательное урегулирование, по советскому мнению, должно произойти не позднее чем через год после промежуточного соглашения, хотя продолжительность промежутка подлежала обсуждению на переговорах. (Громыко не объяснил, в чем было значение промежуточного соглашения при таких обстоятельствах.) Он придерживался мнения о том, что окончательное соглашение должно включать полный израильский уход с оккупированных территорий всех арабских государств. Другими словами, Советский Союз по-прежнему поддерживал максимальную арабскую позицию, не обращая внимания на тот факт, что при таких обстоятельствах у Израиля отсутствует мотивация в плане промежуточного соглашения, а у нас нет стимула продолжать работать вместе с Москвой. Не было признака готовности Советского Союза побуждать своих марионеток проявлять гибкость. Однако Громыко выдвинул перед Никсоном в его убежище предложение, которое внешне выглядело заманчивым изменением в стандартной советской позиции. В случае всеобъемлющего урегулирования, как сказал Громыко, Советы были бы готовы вывести свои вооруженные силы с Ближнего Востока, присоединиться к эмбарго на поставки вооружения в этот район и принять участие в гарантиях по урегулированию. Но, как обычно, в этих предложениях было не так много интересного, чем казалось на первый взгляд. Нас по-прежнему просили заставить Израиль признать границы, которые он считал не отвечающими интересам его безопасности. Обещанный вывод советских войск наступит в конце всего этого процесса; другими словами, мы должны будем внести весь свой вклад в это урегулирование, и лишь потом Советы предпримут что-либо со своей стороны. И даже тогда Советы обставили свой уход условием вывода американских советников из Ирана. Все это в то время, когда Садат угрожал урегулировать вопрос путем войны в 1971 или 1972 году. (Это было одной из причин, почему мы прореагировали так сильно на индийское нападение на Пакистан; мы хотели, чтобы Советский Союз ясно понял, что поддержанное Советами нападение на Ближнем Востоке будет иметь в качестве последствия даже еще более острую реакцию.)
Но Громыко, по крайней мере, добавил новые ингредиенты, которых было достаточно для того, чтобы подзаправить «исследовательские» дискуссии между Добрыниным и мной. Это, в свою очередь, придавало бы стимул Советам по поддержанию спокойствия на Ближнем Востоке в течение следующего года – стратегии, которая только усилит египетское беспокойство по поводу советской политики.
В связи с ежегодной встречей в Нью-Йорке иностранных руководителей на Генеральной Ассамблее ООН Госдеп вновь активизировал свои действия в попытке наладить мост между Египтом и Израилем. Роджерс в своем выступлении в ООН в начале октября раскрыл американские идеи относительно промежуточного соглашения по Суэцкому каналу. Параллельно этому было сделано предложение относительно «переговоров с посредником», мероприятия, во время которого американский дипломат попеременно общается то с одной, то с другой делегациями, размещенными в соседних помещениях гостиницы в Нью-Йорке. Нет смысла и говорить, что ни Египет, ни Израиль не ожидали ничего хорошего от этого, поскольку позиции сторон оставались непримиримыми. Ни одна из сторон, как представляется, не хотела, чтобы ее вынудили пойти на уступки при помощи очень нервных переговоров. Израильтяне особенно были озабочены тем, что их вновь будут уговаривать предпринять бесплодные дипломатические усилия без получения адекватных заверений с американской стороны относительно военных поставок или конечной цели назначения; их опасения не были облегчены после того, как Садат посетил Москву в октябре и вернулся с коммюнике, в котором были обещаны новые советские усилия по «укреплению» египетской военной мощи. (Даже Роджерс был вынужден публично «выразить сожаление» по поводу этого обязательства.)
К концу 1971 года раскол в нашем правительстве, зацикленность Государственного департамента на достижении недостижимых целей – и нехватка воображения у Советского Союза – привели к тупиковой ситуации, к которой я сам стремился по собственному замыслу.
Тогда, в декабре 1971 года, Никсон предпринял шаг, ставший началом установления моего оперативного контроля над ближневосточной дипломатией. Г-жа Меир посетила Никсона 2 декабря, и два руководителя достигли важного понимания как по стратегии, так и по тактике действий: пока будет на какое-то время отложено стремление к всеобъемлющему урегулированию. (Даже Государственный департамент пришел к выводу о том, что дорога завела в тупик.) Вместо этого будут продолжены усилия по достижению промежуточного соглашения с Египтом. Сиско проведет «переговоры с посредником» между Египтом и Израилем по официальным каналам. Но настоящие переговоры будут проводиться между израильским послом Рабином и мной, а также между Добрыниным и мной. Если на этих закрытых каналах будет достигнут прогресс, мы сможем снабдить этими результатами форум через «посредника». Другими словами, мы в итоге установили для Ближнего Востока такой же подход двух дорожек, характерный для наших других переговоров. Пока только одни египтяне отсутствовали в этой схеме; у меня была полная уверенность в том, что рано или поздно они присоединятся.
Даже при наличии новых переговорных каналов я не видел необходимости в спешке. Сперва в начале 1972 года Сиско и Рабин должны были уладить ежегодно возникающий вопрос о военной помощи Израилю для того, чтобы избежать периодических ссор, которые возникали из-за попыток, тщетных, держать Израиль на коротком поводке и контролировать его действия. Мы всегда заканчивали тем, что выполняли просьбы Израиля, но только после политических споров дома, которые не содействовали продвижению переговоров, а, так или иначе, заставляли администрацию выглядеть слабой. После того как этот вопрос в итоге был разрешен, Израиль в начале февраля согласился на предложенные Госдепом «переговоры с посредником» – только для того, чтобы эта идея получила отказ со стороны Египта. Тем временем я попытался изучить, что конкретно было на уме у Советов. Были ли заходы в отношении промежуточного соглашения средством изменить существующую дипломатическую модель или продемонстрировать своим марионеткам нашу якобы пристрастную произраильскую позицию. Но прежде всего я рассчитал, что чем дольше будет идти процесс, тем вероятнее, что Садат попытается иметь дела с нами напрямую. Советы как посредник были определенно нашим запасным вариантом.
Ответ нам вскоре предстояло получить. Я начал обсуждения с Добрыниным в середине января 1972 года и быстро подтвердил, что гибкость Громыко была больше воображаемой, чем реальной. Советы по-прежнему демонстрировали свои мускулы, как они это делали всегда на протяжении работы нашей администрации. Негибко отстаивая арабскую программу-максимум, не желая идти ни на какие риски, они отступали на стандартные позиции даже тогда, когда обсуждали промежуточное соглашение по ситуации в районе Суэцкого канала. Добрынин, как и Громыко, был достаточно готов изучить разграничение, при условии, что оно будет неразрывно связано с общим урегулированием. Я следующим образом обобщил дилемму Москвы в памятной записке на имя президента:
«Их сателлит не может выиграть войну с израильтянами. В силу этого продолжение нынешнего медленно тлеющего кризиса может только привести к одной из двух ситуаций: либо к убеждению со стороны арабов в том, что их альянс с Советским Союзом не годится для того, чтобы дать какой-то результат, либо к войне египтян, которая поставит Советы в ситуацию, когда надо будет принять решение относительно военной поддержки и пойти на небывалый риск всем, что можно было бы достичь».
Я предложил стратегию по выходу из тупика. Самым значительным элементом, – позднее вновь появившимся в некоторых более ранних предложениях администрации Картера, – стала попытка как-то сблизить позиции между требованием Израиля изменить границы и требованием арабов вернуться к границам 1967 года. Концепция заключалась в том, чтобы отделить вопрос о безопасности от вопроса о суверенитете: Египет восстановил бы суверенитет над всем Синайским полуостровом, но Израилю было бы разрешено сохранить некоторые определенные оборонительные блокпосты в определенном поясе на египетской земле. Я развил эту мысль в переговорах по секретному каналу с израильтянами. Рабин и Даян приняли этот подход, и к началу 1972 года были установлены определенные принципы: Израиль сказал, что согласится уйти в западную часть синайских перевалов в ответ на продление согласованного прекращения огня до начала 1974 года; Египет мог пересечь Суэцкий канал силами полиции, но не вооруженными силами; увязка с окончательным урегулированием оставалась бы размытой; Израиль не стал бы вмешиваться в связи с возобновлением работы Суэцкого канала. (Многие их этих положений оказались в первом соглашении о разъединении войск, переговоры о котором состоялись в январе 1974 года.)
Советский Союз, тем временем, как заклинило. Добрынин отметил в феврале 1972 года, что Москва могла бы быть готова обсудить концепцию отделения безопасности от суверенитета, однако, как и Громыко четыре месяца назад, Советы отступили, как только поняли, что мы вполне можем быть готовы серьезно заняться изучением этого вопроса. Я сейчас начинаю думать, что у них не было никакого понимания с Каиром, которое давало бы им возможность проявлять гибкость. Добрынин больше не возвращался к этой теме.
В марте Добрынин настаивал на том, чтобы я сформулировал нашу собственную более всестороннюю мирную программу; Москве было бы легче, по его словам, реагировать на наши предложения, чем отклоняться от арабской позиции по ее собственной инициативе. Это было, несомненно, правдой. В то же самое время мы уже знали, какой будет арабская реакция на всякое предложение, одобренное Израилем; они отвергали их довольно часто в открытой форме. Если мы выдвинем позицию, отличающуюся от позиции Израиля, в рамках так называемого приватного канала через Москву, она использует ее, чтобы продемонстрировать, то, что могло бы быть достигнуто с ее помощью, а мы вновь окажемся под перекрестным огнем между двумя сторонами. Но если бы мы выдвинули через Москву предложение, совпадающее с предложением Израиля, Москва использовала бы его для того, чтобы продемонстрировать тщетность попыток иметь с нами дело.