[123]. Эти принципы были слабее резолюции № 242; они констатировали, что коррективы границ возможны (опустив определение «незначительные», которое стало расхожим в официальных документах); формулировки были неоднозначными по поводу масштабов предполагаемых уходов Израиля. Я так и не понял, почему Громыко принял их, если только причиной не было его переутомление, – в конце концов, он участвовал даже в большем количестве встреч, чем пришлось мне делать в Москве, и работал тоже больше. В любом случае, принципы быстро оказались на переполненной свалке неудавшихся ближневосточных прожектов, – как я и рассчитывал.
Громыко и я также согласились с текстом заключительного коммюнике, которое не предлагало ничего иного, кроме требования мирного урегулирования и одобрения миссии Ярринга. Оно не предлагало никаких конкретных указаний по его достижению или каких-то других переговоров. Это слабенькое коммюнике должно было иметь исторические последствия. Оно произвело «сильный удар» по Египту, как отмечает Садат в своих мемуарах[124]. Как оказалось, это был решающий удар по его отношениям с Советским Союзом.
Все это время к египтянам относились в соответствии с нервирующим опытом нашей дипломатии трех дорожек. Они обменивались посланиями с нами по секретному каналу; они получали советскую версию наших разговоров во время встречи в верхах и моих бесед с Добрыниным[125],[126]; на них продолжали обрушиваться регулярные заходы Государственного департамента с целью добиться согласия Египта на переговоры с участием посредника. Это был, должно быть, ошеломительный комплекс процедур, – хотя Каир оставался в лучшем положении, поскольку знал, какие послания передаются, через Белый дом или через Госдеп. Поскольку ключевые телеграммы Госдепа не только не показывались Белому дому, чтобы получить его добро, а, насколько я могу сейчас сказать, записи госдеповских бесед с ключевыми арабскими представителями даже не направлялись в Белый дом по завершении событий. Таким образом, мы узнавали то, что передавалось по госдеповским каналам только после того, как это обыгрывалось в отчетной телеграмме из какой-то арабской столицы, которую информировал Каир. Так, например, мы долго не знали о секретном заходе к Каиру относительно переговоров через посредника после такого обращения, не знали мы и о беседе Сиско и принца Султана из Саудовской Аравии в июне, – в которой Сиско пытался заполучить поддержку Султана в попытках убедить Египет согласиться на такие переговоры, – пока об этом не было упомянуто в отчете из Эр-Рияда 18 июля. Точно так же Госдеп не знал о нашем секретном канале с Каиром. (Я сомневаюсь, чтобы многие учебники по политологии стали рекомендовать такие формы работы.)
Как ни странно, но такие формы работы не приносили особого вреда, кроме нервного напряжения участников. Египет, в конце концов, дал старт секретным контактам с Белым домом, потому что утратил доверие к нормальным дипломатическим формам работы. А в июне Каир отклонил предложение Госдепа относительно переговоров через посредника – не уменьшив, однако, в значительной степени приверженность Госдепа недостижимому.
Садат теперь сделал более высокие ставки. 13 июля мы получили противоречивый сигнал через секретный канал. Подтверждалась готовность направить высокопоставленного представителя в Вашингтон, при условии наличия у нас чего-то нового, что мы могли бы предложить. В отсутствие каких-либо иных инициатив Каир не видел смысла во встречах. Отсюда вытекало, что, разумеется, мы можем получить высокопоставленного представителя очень простым способом, дав понять, что готовы изучать новые подходы.
Прежде чем мы смогли полностью оценить последствия этого двусмысленного послания, как взрыв прогремело заявление Садата, сделанное 18 июля 1972 года, о том, что он прервал миссию более 15 тысяч советских советников и экспертов в Египте. Они должны были быть выведены в течение недели; военные объекты и оборудование, установленные в Египте с 1967 года, должны были стать египетской собственностью.
Это решение стало полной неожиданностью для Вашингтона. (В тот день я был на пути в Париж на секретную встречу с северными вьетнамцами.) Разумеется, моя стратегия была направлена на то, чтобы побудить Каир снизить свою зависимость от Советского Союза. Я рассчитывал на то, что в какой-то момент на этом пути Садат был бы готов предложить в обмен на советский уход продвижение в отношениях с нами. Но, все еще находясь в затруднительном положении из-за своей недооценки египетского президента, я и не догадывался о том, что он решит вопрос одним великолепным жестом и без чьей-то помощи. Моей первой реакцией на услышанные новости была мысль, что он действовал импульсивно и лишился важного переговорного козыря без ничего взамен. Два дня спустя я приготовил более обширный и более продуманный анализ:
«Было очевидно в последние два месяца, что египтяне смирились с тем фактом, что будет мало дипломатического движения по арабо-израильской проблеме в этом году из-за выборов в США. …Несмотря на этот явно рациональный расчет, Садат столкнулся с дилеммой, связанной с тем, как избежать того, чтобы бездействие привело к постоянной заморозке данной ситуации. …Разочарование отсутствием продвижения в арабо-израильском вопросе было очень большим в Каире.
Встреча в верхах между США и СССР стала наглядным доказательством, что в этом году ничего не произойдет, и довела до наивысшего накала критику советской роли, которая имела место в Каире даже еще до встречи в верхах. Хейкал, влиятельный главный редактор газеты «Аль-Ахрам», который прошлым летом ратовал за переговоры с США по вопросу о промежуточном урегулировании, начал в апреле серию публичных дебатов относительно советско-египетских отношений…»
К тому времени я пришел к выводу о том, что решение Садата едва ли было таким уж скоропалительным, как я думал с самого начала. Я отметил, что Садат прямо отверг любые ограничения на использование вооружения, поставленного Советами. Я предположил, что это заявление «вполне может относиться к вероятному факту того, что присутствие советских советников в египетских подразделениях могло служить тормозом для египетских наступательных действий». В моей общей оценке в качестве итога были предложены четыре мотива действий Садата, одним из которых было желание улучшить военные возможности на следующий год (то есть на 1973 год):
а) необходимость отреагировать политически в ответ на внутренние разочарования; б) необходимость удержать, и продемонстрировать себя удерживающим, Ближний Восток от превращения в полностью замороженный регион в этот год нерешительности; в) желательность получения большей советской поддержки для наступательных действий в следующем году; г) возможность при принятии таких шагов предложить как приманку для США, показав им, что он может сократить отношения с Советами.
Садат выступил еще с двумя речами 24 и 27 июля. Хотя он утверждал, что Соединенные Штаты лгали ему в 1971 году, он приберег свой самый шквалистый огонь для Советского Союза. Садат подчеркнул, что он предупредил Москву перед американо-советской встречей в верхах о том, что Каир не сможет принять продолжающееся состояние «ни войны – ни мира»; встреча в верхах показала, что советская поддержка Египта намного меньше американской поддержки Израиля. Вторая речь Садата стала непрямым обращением к Советам извлечь уроки из этого удара и дать возможность Каиру разработать достаточные военные параметры для использования в будущем. Египет, как провозгласил Садат, не хочет, чтобы советские солдаты воевали в боях. Египет не заинтересован в том, чтобы стать причиной конфронтации между сверхдержавами. Но Москва должна понять, что для Египта ближневосточная проблема является приоритетной, какой бы она ни значилась в советской повестке дня:
«Наш друг должен знать и с пониманием относиться к этому. Для него эта проблема может быть за номером 4 или 5. …Отсюда пауза в отношениях с другом, чтобы он поистине осознал характер сражения. Вероятно, когда советско-египетское сотрудничество перейдет в эту сферу, как это происходит в сфере технологий, все будет чудесно».
Много было написано и сказано о том, что Советский Союз не смог выполнить принципы сдержанности, которые он взял на себя на московской встрече на высшем уровне. Большая часть критики имеет свои основания. Но перечень будет не полным и не справедливым, если не будет отмечено, что Советский Союз дорого заплатил в Египте и на всем Ближнем Востоке за то, что фактически охладел к Ближнему Востоку на встрече в верхах. Конечно, он не демонстрировал свою сдержанность из любви к альтруизму. Несомненно, мощь Израиля стала главным сдерживающим фактором. Кремль также оценил тот факт, что война была чревата риском прямой конфронтации с Соединенными Штатами. А советские руководители, нуждающиеся в американском зерне и нашей поддержке в деле ратификации германских договоров, не могли позволить себе вызвать кризис в таком чувствительном районе. Но как раз именно в такой точно форме, как предполагалось, и должна была работать стратегия разрядки, представляя как риски, так и стимулы для поощрения советской сдержанности. В 1972 году, в год, когда Соединенные Штаты были глубоко вовлечены во Вьетнаме, Советский Союз воздерживался от одобрения позиций своих сателлитов на Ближнем Востоке, и это решение дорого обошлось Москве. Наши проявления твердости в индийско-пакистанском конфликте и по Вьетнаму (не говоря о конфликтах осени 1970 года) должны были убедить Кремль в том, что еще один новый кризис приведет к перегрузке в сети и замыканию в цепи. Вкупе с этой твердостью наша примирительная позиция в Москве и перспектива дальнейших шагов в торговле помогли добиться сдержанности с советской стороны.