как его командиры не имели опыта управления большими подразделениями. Атаки танками, артиллерией и бронетехникой части захлебывались, поскольку разные составляющие атакующих сил утрачивали контакт друг с другом. В силу этого к середине июня с учетом эффективности наших бомбардировок и минирования портов северовьетнамская армия застряла.
9 июня в своей оценке для президента того, что было достигнуто от начатой 8 мая блокады, я сказал, что перспективы для Южного Вьетнама выглядят «значительно лучше». Блокада заставила перевести все поставки на железную дорогу, а железные дороги были перерезаны нашими воздушными налетами. Более тысячи железнодорожных вагонов были отправлены обратно на китайскую сторону границы. В результате поставки должны были перевести на грузовики, что потребовало увеличить время на перегрузку, и возникли чрезвычайные трудности из-за наступившего сезона дождей. Связь противника изобиловала сообщениями о нехватке вооружения; наши пилоты докладывали о заметном сокращении запусков ракет «земля – воздух», что означало переход Ханоя к рационированию своих запасов. Радио Ханоя сокрушалось по поводу «ряда трудностей» в обеспечении рабочей силы в сельском хозяйстве, промышленности и транспорте. Коррупция и черный рынок провоцировали обращения сердитых северных вьетнамцев к своему народу.
Более того, как я продолжил в своей памятной записке, Ханой мог видеть реакцию Москвы и Пекина на предпринятые нами с 8 мая меры разочаровывающе осторожной и ограниченной. Отказ советской стороны отменить встречу в верхах глубоко обеспокоил и рассердил северных вьетнамцев. Перед началом нашей поездки Ханой открыто предупредил (неназванных) товарищей коммунистов не «ставить свои национальные интересы выше интересов мировой революции» (то есть интересов Ханоя). Несколько дней спустя, 21 мая – пока мы находились по пути в Москву – советский представитель дал ясно понять, что Москва понимает, кто имелся в виду; он прямо предупредил, что Ханой занимается «весьма произвольным толкованием» «долга» Советского Союза перед Северным Вьетнамом, и указал на то, что остальной коммунистический мир, включая даже Китай, одобрительно относится к «мирному сосуществованию». Со времени московской встречи в верхах Ханой постоянно, хотя и косвенно, нападал на встречу и достигнутые в ее ходе соглашения.
Наши две встречи на высшем уровне породили чувство изоляции на Севере. Мы видели их воздействие на моральное состояние северовьетнамского руководства, населения и вооруженных сил. И они в большой степени усилили внутренние позиции Никсона, тем самым лишив Ханой ключевого рычага в оказании давления на нас. В июне мы получили первые не очень убедительные намеки на то, что Ханой мог бы принять участие в планировании прекращения огня. В течение лета подтверждения этому стали еще яснее. К середине сентября, как я далее покажу, это стало ясно уже безошибочно.
Моральное состояние в Южном Вьетнаме достигло самой низшей точки после падения Куангчи. Дикие сплетни о том, что Соединенные Штаты согласились передать северную часть страны Ханою, – почти несомненно распространявшиеся коммунистическими кадрами, – были прекращены решением Никсона минировать северовьетнамские порты. С возобновившейся надеждой и целью Нгуен Ван Тхиеу мобилизовал свое население. Мы, на мой взгляд, занимали сильные позиции и могли возобновить секретные переговоры.
Многие рассматривают переговоры как признак слабости. Я же всегда относился в ним как к оружию в борьбе за моральное и психологическое превосходство. Некоторые считают готовность вести переговоры, когда нет никакого давления, ненужной уступкой. Для меня же это средство улучшить стратегическую позицию, потому что чей-то партнер знает, что никто не стоит перед необходимостью идти на уступки. Однако Никсон одобрил заход к Ханою 12 июня не по теоретическим, а сугубо по практическим причинам. Мы предложили организовать закрытую встречу с Ле Дык Тхо 28 июня, когда у меня были свободные выходные дни между поездкой в Китай и пребыванием в Сан-Клементе. Наше послание призывало повторить игры весны прошлого года, когда мы предложили, чтобы секретные переговоры предшествовали пленарному заседанию. Если Ханой следовал бы своему сценарию, требуя вначале провести пленарное заседание перед секретной встречей, мы были готовы принять 15 июля как дату пленарного заседания и 18 июля – секретных переговоров. Никсон предпочел это время, потому что демократический конвент открывался 10 июля. Мы смогли бы объявить, что встреча должна была вскоре состояться, в то время как предпочитаемая мной дата 29 июня была чревата опасностью объявления о провале переговоров до съезда демократов.
Пока мы ожидали ответа Ханоя, два события подчеркнули изолированность Северного Вьетнама.
8 июня я спросил Добрынина, что случилось с миссией Подгорного в Ханое, о которой нам было сказано в Москве. Он ответил, что советская сторона до сих пор ждет официальное приглашение, – объяснение, которое, насколько мне было известно о колючих и строптивых подопечных Кремля, было вполне правдоподобно. В итоге 11 июня, пока я был с кратковременным визитом в Японии, Добрынин сказал Хэйгу о том, что Подгорный отправится в Ханой 13 июня, и попросил нас прекратить бомбардировки Северного Вьетнама во время его пребывания там. Мы ответили, как Никсон сообщил Брежневу, что во время пребывания Подгорного мы не станем бомбить в радиусе 16 километров от Ханоя и 8 километров от Хайфона; никаких других ограничений соблюдаться не будет. 22 июня Брежнев сообщил Никсону, что ханойское руководство выслушало с «большим вниманием» изложение Подгорным американской переговорной позиции; они были готовы возобновить переговоры на деловой основе; они не настаивают на обсуждении только северовьетнамских предложений. Чтобы быть точным, это был тон, который мы никогда ранее не слышали от Северного Вьетнама. Прежде Ханой отвергал любой отход от своих различных «пунктов» как «нерациональный и нелогичный». Письмо Брежнева заканчивалось предложением к Соединенным Штатам определиться с датой возобновления переговоров.
Это озадачивало, поскольку мы сделали именно такое предложение Ханою 12 июня. Не держит ли Ханой Москву в неведении? Или Брежнев хочет заставить нас быстро ответить на послание из Ханоя, которое дошло до нас 20 июня? Этот ответ оказался намного мягче, чем обычно. В противовес утверждениям наших критиков бомбардировки и минирование портов намного улучшили поведение Ханоя. После формального перечисления своих жалоб – бомбардировки и минирование, а также отмена пленарного заседания – Ханой перешел к сути проблемы, использовав почти что библейский язык: «Движимая доброй волей сторона в лице ДРВ согласна на секретные встречи». Ее добрая воля, однако, не распространялась на отказ от упора на предварительное проведение пленарного заседания. В послании Ханоя утверждалось, что Ле Дык Тхо и Суан Тхюи, будучи «занятыми ранее запланированной работой в Ханое», не могут участвовать в пленарном заседании до 13 июля. Это был еще один интересный знак: Ханой не имел привычки давать такого рода объяснения. 15 июля было предложено для секретной встречи; таким образом, Ханой аккуратно решил политическую проблему Никсона вместо него самого, предложив дату после демократического конвента.
Изоляция Ханоя была усилена также и тем фактом, что это послание настигло меня в Пекине, где с 19 по 23 июня я информировал китайских руководителей о московской встрече на высшем уровне, в целом для того, чтобы сохранять темпы наращивания наших новых отношений и привести Ханой в замешательство. Мой визит не принес нового развития по Вьетнаму. Как всегда, Чжоу Эньлай проявил больше интереса к прекращению огня, чем к политическому урегулированию. Он очень хорошо понимал, что прекращение огня было легче всего организовать, и был готов устранить раздражитель в лице Вьетнама из американо-китайских отношений. В отличие от Москвы Пекин не проявлял интереса к демонстрации того, что Соединенные Штаты готовы сдавать своих друзей; в своей долгосрочной перспективе поиска противовеса Советскому Союзу Пекин фактически был кровно заинтересован в нашей репутации надежного партнера. И всегда существовала некая подспудная подоплека китайского беспокойства из-за гегемонистских устремлений Ханоя в Индокитае. Чжоу задавал острые вопросы относительно предложения Никсона от 8 мая (которое фактически представляло собой предложение о прекращении огня), повторил стандартную позицию относительно исторического долга Китая перед Ханоем, избегал любого намека на какой-то китайский национальный интерес в войне и старался дать понять, что большую часть поставок Китая Вьетнаму составляет продовольствие. Это звучало аналогично тому, что Косыгин сказал нам относительно советских поставок четырьмя неделями ранее. С учетом более устаревшей военной промышленности Китая Чжоу, вероятнее всего, говорил правду. Ханой оказался не в самом лучшем положении, когда оба его хозяина фактически говорили его противнику о том, что больше не поставляют военное снаряжение.
В день моего возвращения (23 июня) мы ответили северным вьетнамцам. Мы приняли 13 июля в качестве даты возобновления пленарного заседания и предложили 19 июля для секретной встречи, в основном потому, что эта дата лучше всего подходила к графику поездок Никсона. Мы отклонили жалобы Ханоя без каких-либо разглагольствований: «Для того чтобы создать подходящую атмосферу для этих переговоров, США не станут отвечать на обвинения, содержащиеся в ноте ДРВ от 20 июня». 26 июня Добрынин прибыл в Белый дом со своей навязчивой попыткой выяснить, что я делал в Пекине. По ходу дела он поинтересовался Вьетнамом. Тот факт, что мы на четыре дня отложили проведение закрытой встречи, по его словам, вызовет большие подозрения в Ханое. (Это говорило о новой спешке, охватившей нашего противника, который в начале года тянул четыре месяца, прежде чем определиться с датой.) Добрынин поделился со мной своей догадкой относительно того, что Ханой мог бы выжидать вплоть до выяснения более четких перспектив с американскими выборами, прежде чем принимать окончательное решение относительно завершения войны.