Это было правдивое замечание. Ханой действительно следил за нашей избирательной кампанией, хотя я не был тогда уверен, станет ли он тянуть с переговорами до результатов выборов в ноябре или предпочтет провести переговоры как раз до них. Он не примет решения, как я написал в памятной записке Никсону от 26 июня, «пока не посчитает, что имеет более ясную картину относительно Вашего переизбрания». Я направил ему краткое содержание статьи от 10 июня в ханойской партийной газете, в которой положительно говорилось о Макговерне, но не делались попытки прямо предсказывать его победу. Недовольство Северного Вьетнама своими собственными союзниками едва скрывалось в осуждении Никсона за то, что он был и остается «ястребом» даже тогда, когда «позаимствовал крылья голубя для дальних путешествий».
«Ястреб» тем временем стоял перед необходимостью принятия решения об очередном выводе войск. Цифры были настолько низкими, что, когда настал очередной срок в конце июня, не было никаких возможностей осуществить значимые сокращения. Но Никсон решил объявить о выводе 10 тысяч войск в течение двух месяцев – и попросил Циглера добавить, что больше ни один новобранец не будет отправлен, если сам не вызовется стать добровольцем. Призыв, ставший по большей части главной причиной неспокойствия в студенческих городках, больше не угрожал студентам службой во Вьетнаме; когда вузы возобновили работу осенью, студенческие протесты закончились. Никсон с удовольствием объявил о возобновлении пленарных заседаний на пресс-конференции 29 июня, через день после новостей о выводе войск, за полторы недели до демократического конвента. «Нью-Йорк таймс», как можно было предвидеть, пожаловалась на то, что это совпало с политическим календарем. Я обратил внимание журналиста на то, что эта дата была выбрана Ханоем. Следовательно, только два вывода оказались возможны: или Ханой хотел посодействовать переизбранию Никсона, невероятная перспектива, или же Ханой хотел сохранить возможность урегулирования до выборов. И это было именно так.
Возобновление переговоров имело большое символическое значение: оно показало, что Ханой больше не считает само собой разумеющимся ни военную победу, ни поражение Никсона на выборах. Если бы Ханой был уверен в победе, он приурочил бы переговоры к одновременному проведению какого-то впечатляющего нового наступления. Если бы считал, что сможет устроить политическую смерть Никсона, он стал бы затягивать переговоры и опубликовал бы неоднозначные мирные предложения для того, чтобы взбудоражить нашу внутреннюю оппозицию и представить администрацию как препятствие на пути к миру – как он делал это перед «пасхальным» наступлением. То, что Ханой настаивал на возобновлении пленарных заседаний, даже несмотря на то, что они могут совпасть с демократическим конвентом, было демонстрацией растущих сомнений Ханоя по поводу возможности полной победы.
Я все время полагал, что наступление Ханоя закончится серьезными переговорами, что бы там ни произошло. Если бы Ханой хотел победить на поле боя, Никсона заставили бы идти на урегулирование на условиях Ханоя; если бы наступление было остановлено и казалось бы, что вероятный кандидат от демократов сенатор Джордж Макговерн побеждает на выборах, Ханой стал бы выжидать. Он сделал бы ставку в исключительно благоприятных условиях, которые предлагал. (Условия Макговерна были намного лучше для Ханоя, чем он запрашивал на наших секретных переговорах.) Если бы наступление было приостановлено, а Никсон выглядел как вероятный победитель на выборах, Ханой предпринял бы главное усилие для того, чтобы достичь урегулирования с нами. Мое личное предсказание тоже было такого рода: если Никсон будет больше чем на 10 процентов опережать по опросам общественного мнения к 15 сентября, Ханой существенным образом поменяет свою переговорную стратегию и будет стремиться к достижению немедленного урегулирования. Но для того чтобы реализовать этот вариант, Ханой должен выполнить две задачи: он должен был бы выведать наши намерения с тем, чтобы понять наши цели, и попытаться уменьшить разногласия за это время, так, чтобы окончательное соглашение было быстро составлено, если он этого пожелает, за несколько недель, остающихся до выборов.
Я не был согласен с теми сотрудниками моего аппарата, которые считали, что Ханой предпочтет затяжную войну после проведения наступления. Задействовав свои регулярные войска, он обнаружит технически трудным возврат к партизанской войне. Такой курс столкнулся бы также и с психологическим препятствием. Это стало бы признанием того, что после 10 лет кровавых военных действий, которые истощили страну, Северный Вьетнам был вновь на тех же позициях, с которых он начинал действовать. Ханой мог бы принять такую стратегию, если бы все остальное не удалось; он не стал бы ее выбирать при наличии иных вариантов.
Но если позиция Ханоя была плохой с военной точки зрения, наша была трудной в психологическом и политическом плане. Президент получил некоторую свободу маневра за счет своего смелого решения относительно бомбардировок и минирования портов, но если бы это не принесло быстрых результатов, оно было бы подвернуто нападкам как «провальное». Требования «политических» альтернатив стали бы нарастать. И с учетом того как развивались наши внутренние дебаты, это означало бы на практике принятие требования Ханоя относительно коалиционного правительства и фиксированного конечного срока нашего ухода, обусловленного только освобождением военнопленных. (А Макговерн был готов не настаивать даже на последнем как официальном условии, выразив всего лишь «надежду» на то, что наш вывод войск приведет к их освобождению.) Май, июнь и июль стали свидетелями разгара благоприятной реакции общественности на сочетание успехов встречи на высшем уровне и бомбардировок с минированием. Тем не менее, в этот же самый период 19 раз голосовали в палате общин и сенате по различным поправкам, направленным на прекращение войны. Не все из них вызывали возражения в равной степени. Какие-то содержали элементы, составляющие нашу позицию; но ни одна не охватывала ее полностью. Все они были вариациями предложения о выводе войск в обмен на возвращение наших военнопленных. Отличие между сторонниками и противниками сократилось до одного вопроса: надо ли нам настаивать на прекращении огня или просто на возвращении пленных в связи с нашим уходом.
В сенате существовало три школы мысли по этому вопросу. Растущее меньшинство (около 30 сенаторов) ратовало за установку безоговорочного конечного срока американского ухода и «ожидания» того, что это побудит Ханой освободить наших пленных. Около 40 сенаторов выступали за то, чтобы обговорить вывод войск только освобождением наших военнопленных. Убывающее меньшинство ратовало за то, чтобы обусловить наш уход также и прекращением огня. К концу 1971 года образовался вариант большинства выступающих за уход в обмен на военнопленных; оно росло на протяжении 1972 года. Требование прекращения огня до ухода стало предложением консерваторов; поправки, включавшие его в урегулирование, постоянно терпели поражение в обеих палатах. Таким образом, господствовавшая «мирная» позиция в сенате теперь заключалась в том, чтобы мы убрались из Вьетнама даже в то время, когда война между вьетнамцами продолжалась. Мы закончили бы десять лет войны в обмен на наших пленных, бросив союзников на произвол судьбы.
Нам удалось заблокировать различные требования безоговорочного вывода войск, но со все меньшим перевесом в нашу пользу. 24 июля поправка Купера – Брука, в которой настаивалось на уходе в обмен только на освобождение пленных, прошла в сенате с перевесом в пять голосов. В тот же самый день попытка сенатора Джеймса Аллена от Алабамы обусловить наш уход контролируемым прекращением огня потерпела поражение также пятью голосами. Рано или поздно, одна из поправок, направленных на сокращение финансирования, могла бы пройти. Как минимум у Ханоя были все основания считать, что он может гарантировать наличие предохранительного клапана: если он предложит нам наших военнопленных, конгресс, вполне вероятно, прекратит войну. Какой бы ни была парламентская арифметика, все периодически возникающие резолюции, отличавшиеся фактически от наших переговорных позиций, со всей очевидностью ослабляли нас в переговорных торгах, которые сейчас были неизбежны. И мы не могли согласиться с мнением сената. Мы были обязаны увязывать уход с прекращением огня. Мы придерживались того мнения, что было бы негуманно, подло и пагубно для интересов более высокого порядка повсюду уйти, а борьба продолжалась бы против тех, кто опирался на нас. Бросать наших союзников, чтобы их победили, значит посмеяться над нашими жертвами и дискредитировать внешнюю политику нашей страны.
В силу этого мы были полны решимости искать справедливый компромисс. Военная ситуация улучшалась, но ничего подобного полной победе не представлялось на горизонте. К июню даже несмотря на то, что Сайгон предпринял наступление, темпы южновьетнамских военных операций не предвещали перспективы ни значительного, ни быстрого улучшения ситуации. Куангчи был возвращен не ранее середины сентября; дорога на Анлок так никогда полностью не была вновь открыта, хотя свежая дивизия была передислоцирована в дельте реки Меконг в район вокруг Сайгона. Пока она хорошо действовала в четвертом военном округе, 21-я дивизия вела себя, как и любое другое южновьетнамское формирование, после переброски из района ее формирования местными призывниками: оказалась неповоротливой и малоинициативной. Мы приближались к военному тупику. С точки зрения Ханоя, совсем недавно так уверенного в своей полной победе, это было бы крупным поражением. Но мы сильно рисковали бы, если бы трактовали это как предзнаменование нашей полной победы.
Все равно, мы начали переговоры, находясь в самом лучшем положении за последнее время. Если мой анализ был правильным, опросы общественного мнения в сентябре склонят чашу весов. Отказ от уступок с нашей стороны в июле тем самым мог бы повлиять на расчеты Ханоя. Фактически же наши возможности для уступок резко сократились. Если мы четко придерживались наших принципов, то не могли пойти, кроме как сугубо в косметической дозе, дальше наших военных предложений от 8 мая 1972 года (или 31 мая 1971 года) и наших политических предложений от 25 января 1972 года. Посему я приготовился к переговорам в оптимистическом и расслабленном состоянии духа; фундаментальные решения должны быть приняты Ханоем, а не нами. До тех пор пока Ханой не проанализирует вероятный исход выборов, нашей самой лучшей стратегией будет оставаться спокойными, ничего не предлагать значительно нового и на этой основе надеяться усилить давление на Ханой. Критический момент наступит только после того, как Ханой окончательно определится относительно перспектив по переизбранию Никсона.