ня без отхода с занятых позиций неконтролируемым. Он исподволь отвергал то, что мы предлагали с его согласия начиная с 7 октября 1970 года и что президент вновь подтвердил не далее как 8 мая. (Разумеется, сенат вскоре поставит на голосование вопрос о полном американском уходе в ответ на возвращение военнопленных без какого-либо вообще прекращения огня.) Нгуен Ван Тхиеу не испытывал никаких проблем с предложением о его отставке за два месяца до новых выборов в Южном Вьетнаме; он был готов уйти даже за четыре месяца, если бы это помогло переговорам. Казалось, он был заодно со своими братьями в Ханое в убежденности в том, что, в конце концов, выиграет тот, кто контролирует избирательный механизм.
Хэйг пообещал довести эти мысли до Вашингтона. В заключение он вновь заверил Тхиеу в том, что «ни при каких обстоятельствах Соединенные Штаты не придут за переговорным столом к решению, умалившему успехи, достигнутые на поле боя, и предоставившему Ханою преимущества, которые он не смог бы получить путем военных действий». Нгуен Ван Тхиеу передал самый горячий привет Никсону и мне, наверное, не осознавая, что финальное «заверение» было предвестником прекращения огня при сохранении занятых позиций, которое Тхиеу только что отверг, поскольку его следствием было то, что мы могли не пытаться добиваться каких-либо преимуществ, помимо военной ситуации на поле боя. Хэйг только что принял участие в поднятии занавеса одной из самых жгучих драм в поисках окончания войны во Вьетнаме.
Когда я отправился в Париж 19 июля, разногласия между главными игроками с нашей стороны заключались в кое-каких нюансах, в намеках, полное значение которых мы тогда еще не совсем понимали. По крайней мере, в июле Никсон согласился на переговоры, преимущественно по той причине, что они привели в замешательство наших противников. Нгуен Ван Тхиеу полагал, что отказ от коалиционного правительства предлагал безопасную зону от переговорных рисков, и от неопределенности в деле защиты Южного Вьетнама уже без нас. И я не думал, что любой прорыв в деле выхода из тупика, – на который я рассчитывал, – произойдет ранее второй половины сентября. Таким образом, мы все могли сплотиться вокруг переговорной стратегии, по существу занимавшей устойчивые позиции и стремившейся заполучить любые уступки, которые мог бы предложить Ханой в своем стремлении сузить пропасть перед тем, как предпринять окончательное решение.
Я встретился с Ле Дык Тхо 19 июля в темной квартире на рю Дарте, 11, служившей местом всех предыдущих, кроме первой, 14 встреч. В маленькой столовой, выходившей окнами в сад, вновь поставили квадратный стол для переговоров, покрытый зеленым сукном. Кое-кто у нас в стране представлял северных вьетнамцев как миролюбивых, исключительно мягких существ, обиженных любой демонстрацией американской силы и стремящихся превыше всего ответить взаимностью на американские проявления доброй воли. Наш опыт свидетельствовал совершенно о противоположном. Мы знали, что северные вьетнамцы бессмысленно вторгались во все соседние страны, что их метод ведения войны частично базировался на терроре. Проявления американской мощи всегда воспринимались ими со всей серьезностью, даже когда они сопротивлялись ей. Демонстрация актов доброй воли, не отражавших существующий баланс сил, воспринималась как признак моральной слабости, даже если они относились к ним с пренебрежением. Они вели себя нагло 2 мая, когда думали, что побеждают. Они были милы и дружественно расположены сейчас, даже несмотря на то, что за это время их гавани были заминированы, а все ограничения на наши бомбардировки были сняты.
Я начал свое выступление с анализа причин того, почему наши предыдущие переговоры потерпели неудачу. Отказ Ханоя сделать отличие между тем, что могло бы быть урегулировано на переговорах, и тем, что следовало оставить на суд истории, гарантировал продолжение войны до самого конца. Я продолжал говорить очень размеренными темпами, используя преимущественно философскую терминологию, с тем, чтобы устранить любую мысль о том, что мы ощущаем прессинг, связанный с приближающимися выборами. Я подчеркнул (хотя сам фактически не верил в это), что наше положение улучшится после выборов; я предупредил, что любая попытка использовать переговоры для оказания воздействия на наши выборы приведет к немедленному их прекращению. Я завершил свое вступительное выступление заявлением об общих принципах. Мы были бы готовы к сосуществованию с Ханоем после войны. У нас нет желания сохранять постоянные базы в Юго-Восточной Азии. Мы не станем навязывать наши предпочтения свободно избранному правительству в Сайгоне. Я воздержался от изложения конкретных предложений.
Ле Дык Тхо провел большую часть переговоров от северных вьетнамцев, что свидетельствовало о серьезности их намерений. Это был совершенно иной «Душка» – таким я его видел только один раз до того, в июле прошлого года, когда он пытался убедить нас выбросить Нгуен Ван Тхиеу во время южновьетнамских выборов. Теперь он был само примирение, как по существу, так и по манере. Он смеялся моим шуткам; он тонко льстил по поводу моего академического образования. Нас не мучили эпической поэмой о героической борьбе Вьетнама за независимость. Вместо этого Ле Дык Тхо настаивал на том, что Ханой готов урегулировать войну в течение первого срока президентства Никсона. Он неоднократно спрашивал, станем ли мы соблюдать любые соглашения, которые будут достигнуты, подписаны или останутся без подписи. Он предпримет «огромные усилия», чтобы эта встреча стала поворотным моментом, как он сказал, при условии, что обе стороны пересмотрят свои позиции, – беспрецедентный отказ от непогрешимости. Он очень кратко и поверхностно остановился на вопросе о бомбардировках и минировании; на удивление, он даже не попросил нас прекратить их, вместо этого обратившись к старой песне 1968 года о том, что прекращение такого рода действий создало бы «благоприятную» атмосферу для переговоров. Я был почти убежден этим предложением в 1968 году; но, имея четыре года опыта за плечами, теперь знал, что верным будет противоположное.
После предварительного обмена мнениями в течение какого-то времени я выдвинул наше предложение от 8 мая – опустив, однако, часть, касающуюся увеличения срока, когда Нгуен Ван Тхиеу должен был бы подать в отставку перед выборами. «Душка» отверг это предложение, хотя и без той полемики, столь характерной для прошлого раза. Он повторил стандартное предложение Ханоя о временном коалиционном правительстве, состоящем из трех частей, но откорректировав его в одном отношении: он имел в виду, что, если Тхиеу уходит в отставку, остальное правительство может остаться и даже получать американскую помощь, в зависимости от итоговых переговоров с коммунистами. Наша встреча продолжалась в течение шести с половиной часов – как никогда ранее. Мы договорились встретиться снова 1 августа.
Уходя, я сказал Ле Дык Тхо, что мои передвижения находятся под постоянным наблюдением, и трудно сохранить встречи в тайне. Появится слишком много журналистских запросов, на которые мы должны будем отвечать либо уклончиво, либо неправдиво. Поэтому я предложил объявлять о каждой нашей встрече после ее проведения, но не вдаваясь в детали. Когда Никсон рассказал о секретных переговорах в январе, Ханой объявил не без бравады, что он очень неохотно и поддавшись на наши настойчивые просьбы, согласился сохранять конфиденциальность. Теперь, когда его подвергли испытанию, Ле Дык Тхо стал сетовать. Вполне очевидно, что он не хотел терять преимущества проверки нашей позиции в секретном порядке, лишая наш народ надежды, ставя палки в колеса видимой дипломатии. Я сейчас не дал больше ему подобного шанса. Факт проведения переговоров будет предан огласке. На время проведения последующих переговоров мы притупили один из психологических видов оружия в арсенале Ханоя, объявляя о каждой встрече. Фактически же средствами массовой информации не было предпринято ни одной попытки освещать переговоры или отслеживать как мои передвижения, так и передвижения Ле Дык Тхо. Это было симптоматично для широко распространенного цинизма в отношении мирных переговоров. Две стороны объявляли о секретных встречах в течение 11 дней, вкупе с поездкой в Сайгон, все это мало повлияло на повсеместно распространенное убеждение в том, что это лишь маневр избирательной кампании. Никто не объяснял даже, почему Ханой согласился сотрудничать в разыгрывании такой игры.
Я подытожил результаты первой встречи в памятной записке на имя президента:
«Хотя они не сказали ничего из того, что исключало бы их непременный возврат к своим старым позициям, они были настолько позитивны на первом заседании, насколько мы могли рассчитывать, как будто они действительно хотят достичь урегулирования, особенно с тех самых пор, когда мы должны были бы проигнорировать их, скрывая полный пакет, обсужденный с СССР.
Если они начнут действовать, то это будет в направлении прекращения огня вкупе с политическими принципами в духе предложения от 25 января, но это не проявится ранее проведения еще нескольких встреч. Второй вероятной возможностью является их использование переговоров для выработки позиции, согласно которой единственным препятствием на пути к всестороннему урегулированию становится один Тхиеу…»
По возвращении я проинформировал Добрынина и Хуан Хуа о том, что произошло. А в промежутке между встречами случилась еще одна из периодических атак со стороны СМИ, на сей раз на тот счет, что мы преднамеренно подвергаем бомбардировкам северовьетнамские дамбы и угрожаем жизни миллионов людей. Это была одна из постоянных тем антивоенных дебатов, готовых для «кризиса доверия» и подтверждения того, что Администрация Никсона не гнушается идти на любые аморальные действия. Если мы отрицали это, Ханой предъявлял одну-две бомбовые воронки на какой-то набережной; если мы «признавали», что какая-то случайная бомба, нацеленная на ракетную площадку, могла попасть в дамбу случайно, то провоцировали заголовки типа такого, который появился в «Нью-Йорк таймс» 16 июля: «Как бомбить дамбу, не целясь в нее». Никсон на своих пресс-конференциях 29 июня и 27 июля, а Лэйрд 6 июля твердо отрицали, что наша политика была направлена на воздушные налеты на дамбы. Заверения были, конечно, изначально достоверны, иначе все плотины были бы давно уже разрушены. Никсон также спросил 27 июля, почему проявляется такая озабоченность по поводу гипотетических атак на дамбы, когда так мало говорится о ставших бездомными 860 тысячах южных вьетнамцев в результате самого недавнего северовьетнамского наступления. Через несколько недель тема плотин отошла в сторону и больше не появлялась до окончания войны.