Между тем, у нас также состоялась еще одна встреча с Нгуен Ван Тхиеу. То был индикатор событий в будущем, – хотя мы вновь приняли за тактическое недопонимание то, что в итоге оказалось фундаментальным несогласием. Мы сказали Тхиеу в рабочем порядке, что мы представим во время нашего следующего пленарного заседания из того, что попридержали на встрече 19 июля: предлагаемая отставка Нгуен Ван Тхиеу за два, а не за один месяц до новых выборов. Мы также предложили настоять на том, чтобы прекращение огня вступило в силу после подписания соглашения, вопреки постоянно выдвигавшейся Ханоем позиции о том, чтобы отложить прекращение огня до достижения соглашения по политическим вопросам. Мы хотели избежать западни, в которой принципиальное согласие превратится в обмен пленными за наш уход, давая Ханою свободу рук в деле продолжения войны против Южного Вьетнама.
Хотя Нгуен Ван Тхиеу согласился с предложением об уходе в отставку в своей беседе с Хэйгом 3 июля (предложив, что он может даже согласиться уйти в отставку раньше) и хотя второе условие относительно немедленного прекращения огня казалось нам работающим полностью ему на пользу, он теперь стал возражать против обоих предложений. Он сказал, что мы можем обозначить двухмесячный период для отставки в неофициальном порядке, но не фиксировать в письменном виде. Он увязал прекращение огня с выводом всех северовьетнамских войск в течение трех месяцев. С первым возражением легко можно было обойтись путем предложения нейтральной формулировки и конкретных секретных заверений. Пункт об уходе был новым. С его согласия прекращение огня без вывода войск с ранее занимаемых позиций было предложено открыто 7 октября 1970 года. С его же согласия также мы официально отказались от требования о взаимном отводе войск в нашем секретном предложении от 31 мая 1971 года, и Никсон настаивал на прекращении огня без отвода войск 25 января и 8 мая 1972 года.
Новое предложение Нгуен Ван Тхиеу было невыполнимо. Ханой не захотел бы пойти за столом переговоров на уступки, которые он не сделал на поле боя. После того как вся наша общественная позиция была поставлена в качестве основы на безоговорочное прекращение огня, мы никак не смогли бы выдержать продолжения войны из-за этого вопроса; большинство в сенате выступало против даже увязки одностороннего ухода с прекращением огня. 31 мая 1971 года мы выдвигали предложение, запрещающее инфильтрацию в Южный Вьетнам после прекращения огня. Это имело бы практическое последствие в виде атрофии северовьетнамских войск в Южном Вьетнаме из-за естественного уменьшения численности состава. Даже эта позиция не получила никакой поддержки в Соединенных Штатах, но мы были полны решимости придерживаться ее. Более того, было бы бессмысленно настаивать на своем; это привело бы только к резолюции конгресса, обязывающей нас отказаться от всяческих условий. Но мы не акцентировали внимание на разногласиях с Нгуен Ван Тхиеу, поскольку казалось, что это не имело никакого отношения к зашедшим в тупик переговорам.
Моя встреча с Ле Дык Тхо 1 августа оказалась самой длинной за все время – она продолжалась восемь часов. Я описал ее в памятной записке на имя президента как «самое интересное заседание из всех, которые у нас были». Ле Дык Тхо еще не был настолько готов к урегулированию, чтобы отказаться от тактики открытия встречи с нападок на нашу добрую волю, сосредоточив весь свой огонь на этот раз на нашем объявлении относительно секретных встреч. А затем, после часовых пререканий, «Душка» согласился с неизбежным. Он очень хорошо знал, что не было возможности сохранять факт проведения встреч в секрете, мы были полны решимости предать их огласке, – если, разумеется, он стал бы грозиться прервать переговоры.
А этого, как выяснилось, он совсем не хотел делать. 1 августа Ле Дык Тхо продолжил отступление, которое он начал 19 июля. Я представил наш новый «план», но Ле Дык Тхо понял, что он содержит в основном косметические корректировки. На этот раз его обвинения в том, что я не предлагаю «ничего нового», были справедливыми. После того как прошло почти три часа, вначале в перебранке, а потом с применением уже проверенного способа и по старой модели, Ле Дык Тхо попросил сделать перерыв. Он продолжался один час с четвертью, самый длинный перерыв за всю историю наших переговоров. После перерыва наступила интересная перемена в атмосфере, первым замеченная Питером Родманом, который, будучи записывающим на переговорах, больше всех нуждался в подкреплении. Во время предыдущих встреч северные вьетнамцы выкладывали свои скромные закуски, состоявшие из вьетнамских весенних блинчиков (ча джо) и прохладительных напитков. На встрече 1 августа были выставлены фрукты, печенье и большое разнообразие легких закусок, что заставило Родмана сделать запись для потомков о том, что «закуски были более обильными, а ча джо как-то потолще, чем во время прошлых встреч», – свидетельство как знаменитого аппетита Родмана, так и гадания на кофейной гуще, которым мы только и занимались в течение четырех лет удручающих переговоров. (14 августа появилось вино и рисовые лепешки.)
После перерыва «Душка» прочитал мне небольшую лекцию о минировании и бомбардировках. Когда я проявил нетерпение, он наконец-то перешел к делу. У него был полный набор новых северовьетнамских предложений.
За два с половиной года Ханой мучил нас конечным сроком безоговорочного ухода. От нас требовалось взять на себя обязательство и соблюдать график вывода войск, которого тогда следовало придерживаться, независимо от того, что еще могло произойти на переговорах. Было бы прекращение огня с нашими войсками в то время, как бои продолжались бы в Южном Вьетнаме. Мы в ответ согласились с графиком вывода, в зависимости от других условий, фактически с общим прекращением огня во всем Индокитае. Одностороннее, действительно наглое, каким фактически было это предложение Ханоя, оно набирало обороты в Соединенных Штатах. Несколько резолюций сената опирались на него; позиция Макговерна строилась на нем. И теперь Ле Дык Тхо снимал это предложение. Он был готов к урегулированию за меньшее, чем предлагал кандидат от оппозиции, – совершенно четкий признак того, как именно трактовал Ханой предстоящие выборы. Ле Дык Тхо согласился с тем, что, какой ни был бы согласован график, его не будут реализовывать до тех пор, пока не будут улажены все вопросы. Безоговорочный конечный срок, который стал причиной наших внутренних дебатов, скоропостижно скончался.
Ле Дык Тхо начал также корректировать свои политические требования. Он по-прежнему настаивал на коалиционном правительстве, но сделал две уступки. Ханой до сего времени требовал временное коалиционное правительство, в котором коммунисты назначали одну треть членов и имели бы вето по назначениям остальных двух третей. Предполагалось, что такое безоружное правительство затем стало бы вести переговоры с полностью вооруженным коммунистическим теневым правительством по определенным решениям. Ле Дык Тхо теперь предлагал создать трехстороннее коалиционное правительство, по сути уже окончательно сформированное; оно не будет включаться в дополнительные переговоры с коммунистами. Отражая охватившее Ханой ощущение срочности, Ле Дык Тхо отказался в дополнение и от вето по поводу состава некоммунистических сегментов предложенной им структуры. В трехсторонней коалиции коммунисты и Сайгон назначали бы свою треть состава, а также одну треть якобы «нейтральных» представителей. Другими словами, трехсторонняя коалиция превращалась в раскол 50 на 50 – при этом Сайгон получал право вето – а не полную власть. Мы выступали против любого вида коалиционного правительства, но были уверены, что это не последнее проявление гибкости Ханоя.
Как только Ле Дык Тхо начал делать уступки, то проявил такую же изобретательность, какой была его несносность, когда он чинил всяческие препоны. Следующим шагом он внес предложение процедурного характера по ускорению переговоров, настолько полное, что оно потребовало бы ученую степень по метафизике, чтобы понять ошеломительную серию форумов, которые он нам предлагал провести. Сайгон и южновьетнамские коммунисты провели бы переговоры по политическим вопросам; три вьетнамские стороны обсудили бы темы, касающиеся всего Вьетнама; все четыре стороны (включая Соединенные Штаты) обсудили бы вопросы, касающиеся прекращения огня. Для нас важной отличительной чертой этого вылившегося как из рога изобилия процедурного потока стало то, что в каждом из этих форумов существующее южновьетнамское правительство, включая Нгуен Ван Тхиеу, могло принимать участие на равных. Ханой со всей очевидностью полностью отходил от своей старой позиции, согласно которой Тхиеу должен был уйти в отставку до того, как что-либо произойдет.
Я посчитал предложения Ле Дык Тхо достаточно серьезными и направил весь пространный текст Банкеру и Нгуен Ван Тхиеу на их рассмотрение. В памятной записке на имя президента, – на полях которой Никсон написал скептические замечания относительно утомительности проделанного, – я указал, что новые формулировки Ханоя могут стать первым шагом к отделению военных и политических вопросов, подходом, который я рекомендовал в своей статье в журнале «Форин афферс» в 1968 году и который Гарриман и Вэнс навязывали нам в переходный период. Ле Дык Тхо до настоящего времени яростно отвергал этот курс. Но если сейчас это станет делом, которое начинает продвигать Северный Вьетнам, наша стратегия должна включать в себя продолжение отклонения формулировки, нацеленной на спасение лица, в соответствии с которой такие военные вопросы, как прекращение огня, обмен пленными и выводы войск, были бы окончательно решены, в то время как политические вопросы оставались бы предметом длительных и, не исключено, безрезультатных переговоров между различными вьетнамскими сторонами.
Мы, разумеется, вступали в опасную ситуацию. До тех пор пока Ханой требовал от нас свергнуть союзное с нами правительство, мы имели все моральные основания отвергать это. Но когда Ханой стал двигаться в направлении не совсем ясной ситуации, собираясь принять истинно политическое соперничество, разделительные линии начнут размываться. Символизм и существо станут сливаться воедино. И первое может оказаться более опасным для наших уязвимых союзников в Сайгоне, которые должны оставаться, чтобы бороться за свою свободу после нашего ухода, чем для нас, находящихся на расстоянии примерно в 13 тысяч километров от них. По мере того как секретные переговоры, – до сих пор остававшиеся незамеченными со стороны СМИ, – становились все более и более серьезными, как ключевой вопрос проявлялось все сильнее и сильнее то, что представлялось материально неосязаемым: психологическая устойчивость Сайгона.