Банкер вернулся в Сайгон 5 сентября. Имея при себе президентское послание, он наконец-то был принят Нгуен Ван Тхиеу 6 сентября только для того, чтобы услышать, что ответ на наш меморандум будет дан на следующий день. У нас оставалась всего одна неделя до моей встречи с Ле Дык Тхо и всего два дня до моего отъезда в Москву. Я телеграфировал Банкеру, указав, что наши «новые» предложения фактически представляют собой предложение от 25 января с составом избирательной комиссии, – в котором мы всегда заявляли о том, что коммунисты будут представлены в ней, – сформулированное несколько более детально.
7 сентября Нгуен Ван Тхиеу применил теперь ставшую знакомой тактику в отношении Банкера. Он задавал проницательные вопросы Банкеру о нашем проекте и о том, что мы станем делать, если он будет отвергнут. Он слушал, пока Банкер тщательно указывал на поправки, которые мы сделали в нашем предложении в ответ на замечания от Сайгона. У Банкера сложилось впечатление, что Тхиеу согласится, что побудило меня поздравить Банкера с получением обнадеживающих результатов. А потом 9 сентября Нгуен Пху Дык и Хоанг Дык Ня передали Банкеру новый проект, который вызвал дополнительные вопросы. 10 сентября – уже по пути в Москву – я принял большую их часть, попросив предоставить определенную гибкость только в отношении состава комитета национального примирения. 13 сентября, после месяца неопределенности в позиции и за три дня до моей встречи с Ле Дык Тхо, Нгуен Ван Тхиеу вновь отверг наше предложение по составу комитета. Тхиеу отклонил его не потому, что комитет беспокоил его, а потому, что он не был готов к прекращению огня.
Наглость – оружие слабого. Это средство для того, чтобы вызвать смелость в условиях собственной паники. Но все это мне стало яснее сейчас, чем было тогда. В сентябре 1972 года вторая вьетнамская сторона – наш собственный союзник – сумела вызвать у меня бессильный гнев, при помощи которого вьетнамцы всегда третировали более сильных противников. После месяца обменов такого рода Нгуен Ван Тхиеу застрял на вопросе, настолько далеком от финального результата, что мы так никогда и не смогли оправдать для наших людей прекращение переговоров по нему. Если бы стали тянуть резину 15 сентября, а Ханой обратился бы к общественности, то нам пришлось бы стартовать с гораздо худших позиций. Если бы мы приняли поведение Нгуен Ван Тхиеу, вся скоординированная дипломатия пропала бы; мы бы достигли такого состояния, когда наши внутренние критики обвинили бы нас в попустительстве: Тхиеу получил бы абсолютное вето на нашу политику.
Наша стратегия на этот момент представляла собой то, что я отстаивал в своей статье в «Форин афферс» за 1968 год, в многочисленных памятных записках и на проведенных с тех пор переговорах: отделить военные и политические вопросы; урегулировать, прежде всего, военные вопросы (прекращение огня, военнопленные, вывод войск) и оставить урегулирование политических вопросов на переговоры между вьетнамцами, – предоставив нашим союзникам в Сайгоне, которых мы укрепляли так много лет, возможность процветать благодаря их собственным усилиям.
Я объяснял свою стратегию весьма подробно с Нгуен Ван Тхиеу 17 и 18 августа. Я также обрисовал ее в памятной записке Никсону 25 августа:
«1) Мы хотим добиться урегулирования на основе переговоров или, по крайней мере, прорыва в принципе на почетных условиях. Прилагая эти усилия, мы считаем недопустимым навязывание коммунистического правительства или неизбежное его появление.
2) Если разумное решение не представляется возможным, мы хотели бы, чтобы у общественности сложилось самое лучшее представление о предпринятых усилиях. В этом случае мы должны обеспечить, чтобы переговоры прервались из-за непомерных требований другой стороны, и тем самым изолировать тех в нашей стране, кто хотел бы принятия нами позорных условий».
И Ханой, и Сайгон – оба отвергли мою стратегию как раз потому, что она предусматривала компромисс, и потому, что обе вьетнамские стороны по-прежнему стремились к решающей победе. 22 августа Добрынин сказал мне, что Ле Дык Тхо возражает по причинам, на удивление схожим с имевшимися у Нгуен Ван Тхиеу. По Добрынину, Ле Дык Тхо был убежден в том, что все мои формулировки преследовали одну главную цель: прекратить военную фазу войны, определяя тем временем политический исход общими принципами, их претворение в жизнь Ханой должен будет обговаривать на переговорах с южными вьетнамцами «в процессе, который может длиться вечно». И в результате южновьетнамская политическая структура сохранила бы свое существование. Ни одна из сторон не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы рисковать проявлением любой слабости в требовании полной победы. Обе стороны, как представляется, опасались политической борьбы, которая последовала бы после прекращения огня. Обе стороны изо всех сил стремились сбить меня с шаткой платформы, которую я выбрал, пытаясь предоставить Ханою спасительную политическую формулу для определения урегулирования только военных вопросов и сохранения политической структуры наших союзников.
Ле Дык Тхо пытался заставить меня выйти за пределы формы и заниматься существом вопроса, что фактически подрывало бы позиции Сайгона. Нгуен Ван Тхиеу стремился заблокировать мои уступки по форме, чтобы избежать необходимости оказаться перед лицом прекращения огня, что было его истинной проблемой и что фактически означало вывод американских войск, а в итоге прекращение наших бомбардировок. Таким образом, в конце войны мы смогли, в конечном счете, «объединить» две вьетнамские стороны – в их общей озабоченности в отношении американских целей и, в конце концов, их общей неприязни и недоверии к главному американскому переговорщику.
Если мой анализ был верным, нам нужно было снова сделать некоторые сугубо косметические уступки на встрече 15 сентября, чтобы Ханой не пришел к выводу, будто мы занимаемся затягиванием, и не обратился к общественности с кажущимися примирительными позициями, что подорвало бы нашу поддержку изнутри.
У нас теперь было три стратегических выбора: во-первых, попытаться урегулировать все до наших выборов; во-вторых, довести дело до конца при помощи решительной эскалации сразу же после выборов; в-третьих, продолжать конфликт нынешними темпами в надежде на то, что в какой-то момент на этом пути Ханой сломается и предложит даже еще лучшие условия. Я отдавал преимущество первому пути; Никсон – второму. Он искал по сути такие же условия, что и я, но предпочитал добиваться их решительной демонстрацией силы сразу после получения нового народного мандата. Третий выбор был более воображаемым, чем реально очевидным. Препятствия для продолжения нами нынешнего курса нарастали как внутри, так и вне правительства. В августе Мел Лэйрд, пытаясь снять напряженность в деле с оборонным бюджетом, направил памятную записку президенту с рекомендацией немедленного сокращения на 20 процентов наших дополнительных сил (тех, которые были направлены с момента начала наступления противника), 40-процентного сокращения количества самолето-вылетов и сокращения в поставках боеприпасов. Когда Никсон отказался, Лэйрд вынес предложение даже еще более значительных сокращений начиная уже с 1 января (как было описано ранее). Такого рода нажимы должны были усилиться по мере продвижения бюджетного процесса.
Более того, нас вновь повязали синдромом вывода войск. 29 августа Никсон объявил об очередном выводе 12 тысяч военнослужащих, что привело к сокращению наших войск во Вьетнаме до 27 тысяч человек (это намного ниже того, что мы по-прежнему имели в Южной Корее). Президент и я хотели сделать вид, будто бы численность наших войск больше не изменится, но Ханой сможет убедить нас вывести их, предложив уступки. Пентагон немедленно дал утечку, что он не считает этот вывод окончательным. Через полгода мы, несомненно, столкнулись бы с бюджетным давлением, которое возглавил бы Лэйрд, и требованиями со стороны конгресса и СМИ завершить полный односторонний вывод, тем самым лишив нас еще одного переговорного козыря.
По возвращении конгресса с каникул в январе мы неизбежно столкнулись бы с новым потоком резолюций, определяющих окончательную дату прекращения нашего участия, в лучшем случае на условиях, менее благоприятных, чем те, которых мы могли бы достичь в Париже. Короче, я считал, что Ханой ошибался, когда решил, что Никсон будет намного сильнее после выборов. Если мы не станем ковать, пока железо горячо, до 7 ноября, Ханой не увидит слабость нашей позиции. Мы тогда столкнулись бы вновь с невыносимой смесью затягивания, двусмысленных уступок и периодических военных «ярких моментов», при помощи которых Ханой пытался разбить нас в пух и прах.
Я мог бы предпочесть вариант Никсона по резкому усилению действий после выборов только как последнее средство в случае полного переговорного тупика; это было предпочтительно для нескончаемой агонии еще одного долгого периода бессрочного конфликта. Но это не могло быть предпочитаемой нами стратегией. Это означало бы, что Никсон начал бы новый срок в условиях внутреннего возмущения; раны, нанесенные Вьетнамской войной в нашем обществе, станет еще труднее залечить. Давление со стороны конгресса усилится, и мы оказались бы перед конечным сроком 3 января, когда конгресс вернулся бы после каникул. И при всем при этом мы бы не смогли добиться условий, намного лучших, чем те, что наконец-то стали вырисовываться как вполне вероятные. На такой последней стадии мы не могли повышать ставки в Париже выше тех, что предлагали в течение двух лет и откровеннее всего 25 января и 8 мая, – при том, что все это выходило за рамки консенсуса в конгрессе.
Таким образом, если Ханой решил пойти на урегулирование до выборов, у нас появлялась возможность, на мой взгляд, которая вряд ли бы повторилась. После 7 ноября, какой бы курс мы ни выбрали – на выносливость или на эскалацию, – он должен будет проводиться без конечного срока для Ханоя; нас бросят на жернова давления со стороны конгресса. Мы даже не будем в состоянии бесконечно рассчитывать на молчаливое согласие с советской и китайской стороны, или нас заставят заплатить какую-то цену за это в наших отношениях с ними. Я считал более умным использовать уникальное стечение обстоятельств, которое выводило нас на самые сильные позиции за многие годы у себя в стране, за рубежом, так и в военном плане. Это было время попытки заполучить максимум уступок от Ханоя.