Именно эти причины побудили меня рекомендовать Никсону, чтобы 15 сентября мы выдвинули предложение, которое было всего лишь малой переработкой идеи об избирательной комиссии, легшей в основу нашей позиции с мая 1969 года. Сюда входило положение по составу комитета национального примирения, которое не принял Нгуен Ван Тхиеу. Я послал телеграмму Никсону, в которой запрашивал его одобрение:
«Если другая сторона принимает наше предложение, что мы полагаем маловероятным, тогда тот факт, что правительство Вьетнама не полностью согласно до последней детали, будет скрыт множеством других сложностей, что, по сути, будет представлять собой совершенно иную ситуацию. При таком развитии событий невероятно, чтобы правительство Вьетнама посчитало в своих интересах обнародовать те разногласия, которые у нас возникли…
Если, с другой стороны, другая сторона отвергнет наше предложение, что мы полагаем более всего вероятным, правительство Вьетнама будет иметь все стимулы продолжать сотрудничать с нами. Мы не можем себе представить, что они захотят открыто признать наличие каких-нибудь разногласий с нами в прошлом, если наше разумное предложение окажется известным всем, а Ханой его отверг, и мы окажемся в отличном положении, которое позволит нам предпринять ответные действия в случае вынесения другой стороной на суд общественности нашей собственной переговорной инициативы».
Никсон был далеко не полон энтузиазма. Его поддержал опубликованный 11 сентября опрос общественного мнения, проведенный Лу Харрисом, согласно которому существенное большинство американских избирателей (55 процентов к 32 процентам против) поддержало продолжающиеся массированные бомбардировки Северного Вьетнама, а большинство (64 к 22) поддержало минирование северовьетнамских гаваней. Большинство (47 к 35) было против коалиционного правительства в Южном Вьетнаме (самое большое большинство, которое имело место когда-либо по этому вопросу). Большинство общественности в 51 процент голосов против 26 не соглашалось с обвинением Макговерна о том, что «поездки Генри Киссинджера в Париж и Сайгон были не более чем рекламными трюками, которые необоснованно порождали надежды на мир». И большинством голосов в 51 процент против 33 участники опроса были больше согласны с подходом президента Никсона относительно возвращения домой американских вооруженных сил из Вьетнама, чем с подходом Макговерна. (12 днями ранее, 30 августа, опрос Гэллапа показал следующие предпочтения на выборах: за Никсона 64 процента голосов, за Макговерна – 30 процентов, не определившихся было шесть процентов.)
При таких обстоятельствах Никсон не видел никаких политических преимуществ в принятии моих рекомендаций. Но по привычке, когда речь шла о национальной безопасности, он принял внешнеполитическое обоснование, хотя и не без напоминания мне о том, что это на самом деле все идет против его политических интересов. Хэйг телеграфировал мне в Москву:
«Он [президент] заявил, что СНБ, как представляется, не понимает, что американский народ больше не заинтересован в решении, основанном на компромиссе, предпочитая продолжение бомбардировок, и хочет видеть победу Соединенных Штатов после всех этих лет. Я отметил, что этот именно подход является уязвимым и был осуществлен, просто потому, что мы смогли тщательным образом составить смесь ряда сильных и далеко идущих мер, таким образом, который помог восстановлению доверия к президенту. …Президент, в конце концов, согласился, однако настаивал на том, чтобы при передаче Вам его согласия я подчеркнул его желание, что курс, установленный Вами во время Ваших завтрашних дискуссий, будет жестким, который понравится в плане восприятия общественностью «ястребам», а не «голубям». Я вновь сказал президенту, что курс этих встреч до сего времени был непоколебимым и что я уверен в том, что он таковым и останется вследствие завтрашней встречи».
Пользуясь преимуществом ретроспективы, я полагаю, что мы рисковали, предлагая формулировку Сайгона и без предложенных мной корректировок. Ханой почти со стопроцентной вероятностью ушел бы с переговоров, опасаясь явной перспективы переизбрания Никсона. Я теперь считаю, что этот курс был тактически умным; он, не исключено, уменьшил бы недоверие со стороны Нгуен Ван Тхиеу, хотя с учетом наших разных перспектив ничто не смогло предотвратить финальный скандал. На наших переговорах не было никакой разницы, поскольку наше предложение никогда даже и не обсуждалось. 15 сентября Ле Дык Тхо сделал наше предложение неуместным, выдвинув третье новое северовьетнамское предложение в течение четырех встреч начиная с июля.
По пути обратно из Москвы я остановился в резиденции Чекерс вечером 14 сентября для информирования премьер-министра Хита о моих беседах с советскими руководителями. Мы объявили, что я также отправляюсь в Париж, чтобы проинформировать Помпиду. Но привычку к секретности трудно сломать. Для того чтобы получить шесть часов, необходимых для встречи с Ле Дык Тхо, я полетел в Париж на маленьком самолете с британского военного аэродрома рано утром 15 сентября. Для маскировки моих передвижений на дверях наших номеров в отеле «Клэриджес» были оставлены таблички «Не беспокоить», а президентский самолет оставался в «Хитроу», пока не улетел в Париж позже в тот же день. Это было бессмысленной – даже какой-то детской – игрой, не стоящей свеч, поскольку мы собирались в любом случае объявить о встрече с Ле Дык Тхо в конце дня. С того времени до конца переговоров мы уже не предпринимали никаких особых усилий для сокрытия моих передвижений, и действительно к концу уже заранее начали объявлять о них.
Как это бывало очень часто в истории вьетнамских переговоров, сама по себе встреча смешала все тщательно разработанные планы. Ле Дык Тхо продолжал их вести мягким, почти приятным тоном, который он продемонстрировал на встрече 19 июля. Вновь отсутствовала та бравада, столь характерная для первых трех лет, о том, как американское и мировое общественное мнение заставит нас пойти на урегулирование. Почти жалобно он неоднократно интересовался, готовы ли мы все урегулировать быстро. Я расплывчато обнадеживал, преднамеренно усиливая его обеспокоенность. В конце концов, я выложил наш всеобъемлющий план, включая параграф, против которого возражал Нгуен Ван Тхиеу. Ле Дык Тхо отклонил его как не содержащий ничего кардинально нового, что было почти правдой. Но вместо того чтобы стоять на своей прежней позиции, он выложил новое предложение из 10 пунктов. Его главная особенность состояла в том, чтобы лишить правительство национального согласия (как было им обрисовано на единственном нашем последнем заседании) некоторых из его полномочий. В то время как 14 августа Ханой соглашался с тем, что сайгонское правительство может продолжать свою работу до формирования правительства национального согласия, Ле Дык Тхо теперь предлагал, чтобы две существующие администрации продолжали оставаться даже после урегулирования. Правительство национального согласия сосредоточится на контроле над соблюдением положений соглашения и проведением внешней политики; оно вновь было «временным» и существовало бы до окончательного урегулирования, по которому, однако, не было выработано никакой четкой процедуры. Комитеты национального примирения должны были быть учреждены в каждой провинции; они управляли бы во всех спорных районах. Сайгон отвечал бы за внутреннюю политику во всех районах, которые контролировал. Но Ле Дык Тхо добавил, – не будучи готовым отказаться от подлежащего обсуждению пункта, даже тогда, когда торопился, – что, поскольку большинство районов считается спорными, комитеты национального примирения стали бы управлять всей страной. Ле Дык Тхо также выдвинул ряд уступок косметического характера, таких как продление конечного срока нашего ухода с изначальных 30 дней до 45 дней (по сравнению с тремя месяцами в нашем предложении).
Как, должно быть, и ожидал Ле Дык Тхо, я с ходу отклонил его политическое предложение. Мы никоим образом не примем никакое коалиционное правительство ни под каким видом, как я сказал ему. Вопреки своей прежней практике, он ответил всего лишь мягкими ритуальными жалобами относительно нашей «искренности» и даже, кажется, удвоил свои усилия. Он неожиданно захотел узнать, готов ли я к соглашению в принципе по определенному графику? После такого соглашения различные форумы, предложенные в его проекте от 1 августа, начали бы переговоры относительно их проведения в жизнь. Я не видел никакого вреда в согласии с установленным сроком, если это не обязывало бы нас делать какие-либо дополнительные уступки. Мы договорились о 15 октября. Различные форумы оставляли много простора для совершенствования тех или иных аспектов основного соглашения.
Для того чтобы выиграть побольше времени и тем самым оказать больше давления на Ле Дык Тхо, я предложил, чтобы мы посвятили следующую встречу сверке правильности перевода согласованных пунктов. Это были в большинстве своем военные вопросы. Ле Дык Тхо был образцом примирения. Он согласился, хотя отметил, что прогресс в отношении политических проблем будет содействовать урегулированию военных вопросов; больше это уже не было неким предварительным условием. Следующим он предложил двухдневную встречу, предпочтительно в течение одной недели. Я принял это беспрецедентное предложение, однако отложил дату на 26 сентября. Чем больше мы давили на Ле Дык Тхо и оттягивали установленный им самим конечный срок, что становились яснее наши президентские выборы, тем более готовым на все он представлялся. В итоговой памятной записке, подготовленной для Никсона сразу же после встречи, я написал следующее:
«Не совсем полностью ясно, чего они должны добиться, проявляя такую готовность продолжить диалог. Их дилемма состоит в том, что дальнейшие переговоры укрепляют наши внутренние позиции и переговорную историю без установления каких-либо ограничений на нашу военную гибкость, в то время как, если они прекратят их, они утрачивают надежду на урегулирование до ноября, что, как я понял из нашей встречи, является их самым главным предпочтением.