Я предполагаю, что они сильно озабочены Вашими перевыборами и последствием этого для них, однако, при наличии у них коллективного руководства, у них, возможно, возникли большие трудности, которые им предстоит разрешить в отношении тех самых политических уступок, которые им предстоит совершить для того, чтобы сдвинуть переговоры с мертвой точки. Они продолжают выдвигать неприемлемые требования, вероятно, потому, что им недостает воображения, или потому, что они хотят отложить нужные уступки на самый последний, по возможности, момент».
Мы оказались фактически на самой сильной переговорной позиции за всю историю войны. 15 сентября стало днем, когда южновьетнамские войска отбили Куангчи, ту самую провинциальную столицу, захваченную Ханоем во время его наступления. Это была неделя опросов общественного мнения, показавших растущую поддержку со стороны американской общественности тому, как Никсон решает вопросы с войной, и самый большой отрыв Никсона от Макговерна, когда-либо имевший место. И это было время (мы узнали об этом несколькими неделями спустя), когда директивой № 06 Центра управления Южного Вьетнама коммунистические кадры информировались о том, что будут предприняты усилия для того, чтобы «заставить» Никсона прекратить войну до дня выборов, – что было способом, который Ханой использовал для подготовки своего народа к соглашению, по существу, на наших условиях.
Встреча 15 сентября оказалась последним регулярным заседанием, проведенным на рю Дарте, 11, в Шуази-ле-Руа. Хотя я и прикрывал все свои передвижения, Ле Дык Тхо не был так удачлив – или внимателен. О его присутствии в Париже стало известно; несколькими днями ранее он даже намекал журналистам о встрече со мной, что, однако, не создало нам никаких трудностей. (Пока я был в Москве, Ле Дык Тхо ответил на вопрос корреспондента относительно встречи со мной: «У вас будет ответ через несколько дней».) Проявившая инициативу съемочная группа телерадиосети Си-би-эс проследила за Ле Дык Тхо от его резиденции к месту встречи и закончила съемкой моего входа и выхода из доселе бывшего секретным дома. Северным вьетнамцам пришлось самим подыскивать новое место для последующих встреч.
Я покинул встречу 15 сентября удовлетворенным тем, что мы снова отклонили коалиционное правительство и убедились в том, что Ханой находится на пути отделения военных и политических вопросов, как мы и хотели. Ханой, зайдя так далеко, рано или поздно выложит на стол переговоров свою самую последнюю позицию. Эта самая перспектива привела вновь в ужас Нгуен Ван Тхиеу. Банкер снова не смог получить аудиенцию у Тхиеу, чтобы доложить о моей встрече с Ле Дык Тхо. Но Банкер дал мне собственную оценку того, что наши «терпение и настойчивость, как представляется, приносят свои плоды». Он добавил: «Я думаю, что мы отнеслись с пониманием и терпением, уважая его [Нгуен Ван Тхиеу] взгляды, и я считаю, что нам следует теперь твердо дать понять, что и у нас есть свои императивы».
Вместо того чтобы получить возможность встретиться с Тхиеу, Банкеру 16 сентября вручили письмо от Тхиеу для Никсона якобы в ответ на письмо Никсона от 31 августа. Оно было мастерски составлено (возможно, получившим американское образование Хоанг Дык Ня) и содержало согласие со всеми общими пунктами президента. Характерно, что оно не содержало никакой признательности за наше отстаивание позиций по ключевым вопросам относительно коалиционного правительства, контролируемого прекращения огня и запрета на какое-либо дальнейшее проникновение. Оно, скорее, предупреждало о том, что не должно быть сделано никаких дальнейших уступок:
«…Коммунистов не следует поощрять в применении более оригинального и менее дорогостоящего метода захвата стран путем так называемых согласованных и политических мирных урегулирований. …В силу этого продолжение уступок коммунистам весьма нелогичным способом содействует только поощрению их все большего упорства на занятых ими позициях и их осуществления агрессии».
Не признавая, что все наши прежние предложения были сделаны с его согласия, Нгуен Ван Тхиеу сказал, что условия, которые мы уже предложили, были «поистине слишком выгодными, очень разумными и логичными, на их основании мы зашли очень далеко». (Характеристика наших прежних предложений как «разумных и логичных» была пугающим повтором северовьетнамской фразеологии.) Критические замечания со стороны Нгуен Ван Тхиеу были совершенно избыточны, равно как и сильно ранили, так как у нас не было намерений предлагать что-либо новое на следующей встрече.
Нгуен Ван Тхиеу соизволил 17 сентября принять информацию Банкера о моей встрече с Ле Дык Тхо. Тхиеу увидел две возможности: северные вьетнамцы, вероятно, готовились к достижению соглашения в принципе до наших выборов, или же они были не уверены в сути нашей стратегии. По-прежнему почти поверив в то, что враждебное отношение со стороны Тхиеу, должно быть, является отражением непонимания, я отправил Банкеру даже еще более детальный отчет о заседании 15 сентября и дополнил его докладом о моих обсуждениях Вьетнама в Москве, которые фактически имели поверхностный характер, поскольку я полагал, что Москва мало что может внести для активизации обменов, проходящих в Париже. Но перспектива успеха, казалось, только усилила непримиримость Тхиеу. 20 сентября в речи в Хюэ он однозначно объявил: «Никто не имеет права вести переговоры или принимать какое-либо решение», кроме народа Южного Вьетнама. 23 сентября я предпринял еще одно усилие для того, чтобы залатать брешь, направив Банкеру телеграмму такого содержания:
«Важно также, чтобы Нгуен Ван Тхиеу понял, что в такой острый момент, с которым мы столкнулись, его изменившийся подход к переговорам может оказать большое влияние на стратегию Ханоя. Если Тхиеу на самом деле беспокоится о том, что мы преждевременно достигаем урегулирования, он должен понимать, что появление расхождений между Вашингтоном и Сайгоном может иметь практические последствия в оказании влияния на Ханой по достижению скорейшего урегулирования на секретных переговорах, для того, чтобы воспользоваться тем, что они, наверное, рассматривают как раскол между США и правительством Вьетнама, и вытекающий политический хаос в Сайгоне. Это разрушило бы тщательно спланированные ходы, которые мы пытаемся не нарушить. Наша стратегия на данный момент состоит в том, чтобы добиться дальнейших сдвигов в позиции Ханоя и сохранить видимость конструктивной активности в Париже при продолжении применения максимума военного давления. В силу этого существенно важно, чтобы Нгуен Ван Тхиеу оставался тесно связанным с нами, так, чтобы мы могли продемонстрировать нашу солидарность Ханою».
Для встречи 26–27 сентября северные вьетнамцы, чувствующие себя немного неловко из-за вины за раскрытие места встречи на рю Дарте, нашли новое место. Чтобы добраться туда, нам потребовалось следовать по маршруту, явно предназначенному для воспоминания из прошлого, настоящего и будущего страны-хозяйки Франции. Мы ехали на юго-запад от Парижа через Булонский лес, ипподром Лоншан, затем мы объехали монумент, отмечающий маршрут освобождения Парижа генералом Леклерком в 1944 году, пересекли перекресток в Пти-Кламар, где де Голль избежал попытки покушения в 1962 году, и проехали центр ядерных исследований в Сакле. В небольшом спокойном провинциальном городке Жиф-сюр-Иветт в доме № 108 по авеню генерала Леклерка за высоким зеленым деревянным забором в саду стоял выбеленный дом. Это было наше новое место встреч. Мы перешли к более приятному и живописному месту.
Северные вьетнамцы не захотели сказать, как они нашли этот дом, только сообщили, что он был сдан им в аренду «друзьями». Оказалось, что «друзьями» была Французская коммунистическая партия. Он был жилищем и студией художника-кубиста Фернана Леже, который был членом партии или попутчиком и умер в 1955 году, завещав свой дом партии в знак благодарности. Так оказавшись некстати среди ярких репродукций (и, вероятно, некоторых оригиналов) абстрактной живописи и гобеленов Леже, мы начали решающий раунд все более и более конкретных переговоров, направленных на прекращение войны. Наше новое место обитания оставалось никем не потревоженным еще два месяца до того, как после моей пресс-конференции 26 октября с рефреном «скоро наступит мир» журналисты всего мира не устроили массированную погоню, от которой невозможно было скрыться, когда мы вернулись в Жиф-сюр-Иветт в конце ноября.
Ле Дык Тхо и Суан Тхюи продемонстрировали такое же чувство срочности относительно скорейшего завершения войны, как и 15 сентября. Они потратили первые два часа, излагая рабочую программу (глафик, как произнес северовьетнамский переводчик Нгуен Динь Фуонг)[129], предназначенную для завершения урегулирования в течение месяца. Этот глафик вскоре предстал в виде эпической поэмы борьбы Ханоя за освобождение как ритуал открытия наших переговоров. Ле Дык Тхо, как правило, выдвигал свои рекомендации по ускорению переговоров как вступительную молитву. Я, соответственно, отвечал на это. Мы обменивались выступлениями, поскольку я рассматривал это как отличную тему, как и любую другую, чтобы потянуть время так, чтобы надавить на Ханой с его же установленным конечным сроком. И, наконец, я согласился бы с «глафиком». Ле Дык Тхо тогда записал бы это в своем маленьком блокнотике, страницы которого были разлинованы голубыми квадратами, тем самым придавая торжественности этому моменту. В следующую нашу встречу все повторилось бы. «Глафик», однако, был бы сдвинут на столько времени, сколько прошло с предыдущей встречи. Однажды в отчаянии Ле Дык Тхо воззвал: «Я записываю, но хочу, чтобы вы знали, что я не верю этому».
Когда мы, в конце концов, перешли к существу вопроса, Ле Дык Тхо вернулся к идее моего визита в Ханой для преодоления последних разногласий. Это было включено в «гла