но на какое-то время, и, когда мы вошли во дворец, ощущалась атмосфера кризиса. Когда Банкера и меня пригласили в кабинет президента, нас вместо этого повели прямо в зал заседаний, в котором ожидал Совет национальной безопасности. Нгуен Ван Тхиеу объявил о заседании на вьетнамском языке, а Ня стоял у доски и выступал в качестве переводчика. …С самого начала было ясно, что перед нами прочная, объединенная оппозиция правительства Вьетнама, выступающая против ответных предложений США».
Реакция Никсона была, как он вспоминает в своих мемуарах, далека от симпатии к Нгуен Ван Тхиеу[130]. Утром 4 октября Никсон сказал мне, что Хэйг совершил ошибку, вернувшись домой, как это планировалось всегда; ему следовало бы остаться и поработать с Нгуен Ван Тхиеу. Банкеру следовало бы провести еще один разговор с Тхиеу начистоту. Его следовало бы заставить понять, что Никсон совершенно не хочет, чтобы его ставили в такую невыносимую позицию. Никсон уполномочил меня продолжить встречу 8 октября, утешая себя тем, что Ханой, по всей вероятности, так или иначе, отклонит наши предложения. Как во время кризиса в Сьенфуэгосе, он хотел все попридержать и перенести на период после выборов. «И мы просто собираемся порвать с ним [Тхиеу] после выборов, я могу себе это представить. Знаешь, если он будет таким неблагоразумным, я имею в виду, что хвост не командует собакой здесь». Я предупредил Никсона о том, что существует вероятность 50 на 50, что Ханой, в конце концов, примет наше предложение от 15 сентября (фактически сочетание наших предложений, выдвигавшихся еще год и четыре месяца назад). Я полагал, что это было бы самой лучшей возможностью, которая у нас есть: «Мы не сможем улучшить положение еще одним годом бомбардировок». Никсон сказал, что согласен с этим. Я повторил свою точку зрения на такую стратегию: сейчас «часы работают на северных вьетнамцев». Я поинтересовался вслух, не хочет ли Нгуен Ван Тхиеу на самом деле, чтобы, оказывая на него давление, мы несли за все ответственность.
В результате мы решили, что я стану придерживаться нашей позиции на 15 сентября и не стану представлять ни одного из вариантов, отвергнутых Нгуен Ван Тхиеу. Не было смысла в еще большем осложнении наших отношений с Тхиеу. Ханой придется попросить высказаться конкретнее по военным вопросам, прежде чем мы сможем предложить какую-то новую политическую программу. Если Ханой примет наше предложение от 15 сентября, я попрошу сделать перерыв для того, чтобы отправиться в Сайгон. Никсон сказал мне, что тогда я должен «заставить его [Тхиеу] работать с нами».
Никсон со всей очевидностью надеялся на то, что это, в конечном счете, – чему мы сопротивлялись почти четыре года, – не случится до выборов. Я не был уверен. Поскольку 30 сентября мы получили сообщение из Ханоя, которое в очередной раз показало, что Ханой готов к быстрому урегулированию и может предложить дополнительные новые уступки:
«Сторона ДРВ [Ханой] считает, что следующая встреча, которая должна продлиться три дня, имеет жизненно важное значение, и что сейчас настало время принять ясное решение, касающееся направленности переговоров:
Либо обе стороны придут к соглашению по существу поднятых вопросов, таким образом, дав возможность реализации графика переговоров, по поводу которого между сторонами уже достигнуто взаимопонимание, то есть можно сказать прекратить войну и подписать глобальное соглашение до конца октября 1972 года или даже ранее того, что было бы лучше.
Либо обе стороны окажутся не в состоянии договориться, переговоры останутся в тупике и война будет продолжена, за что американская сторона должна взять на себя всю ответственность…
Со своей стороны, сторона ДРВ изучит в деталях предложение из 10 пунктов американской стороны от 27 сентября 1972 года и примет участие в следующей встрече в конструктивном духе и с серьезным подходом, в последнем усилии на пути достижения соглашения по существу вопросов с американской стороной».
Тем временем перед нами стояла задача как можно лучше подготовить условия для встречи 8 октября. Нам нужно было не допустить, чтобы Нгуен Ван Тхиеу афишировал возникшие между нами расхождения, что могло бы подорвать как наши переговорные позиции с Ханоем, так и наши внутренние позиции в рядах избирателей Никсона справа. Но нам также нужно было предупредить Тхиеу о том, что меняющаяся ситуация на переговорах может вынудить нас вернуться к отдельным политическим предложениям, которые Хэйг обсуждал с ним. 5 октября я набросал послание в адрес Нгуен Ван Тхиеу от имени Никсона с обещанием провести консультации перед достижением любого окончательного решения. На следующий день я телеграфировал Банкеру, что Тхиеу должен изучить политические предложения, – относительно президентских выборов, выборов учредительного собрания или даже анализа конституции избирательной комиссией, – оставленные Хэйгом, «чтобы он не мог пожаловаться на то, что у него не было достаточно времени рассмотреть различные аспекты этих предложений, если понадобилось бы это сделать».
Для подготовки к встрече 8 октября я задействовал Государственный департамент. Заместитель госсекретаря Алекс Джонсон и заместитель помощника госсекретаря по вопросам Восточной Азии Уильям Салливан представили рабочие документы по вопросу о международном контрольном механизме и осуществлении прекращения огня, которые были чрезвычайно полезны. И затем, наконец, утром в субботу 7 октября я отправился в Париж на то, что превратилось в кульминацию четырехлетних переговоров с Ханоем о прекращении войны.
На этот раз вся моя группа остановилась в резиденции посла Уотсона, заново отремонтированном особняке на престижной улице Фобур Сент-Оноре. Ожидалось, что пройдет трех– или четырехдневная сессия. Александр Хэйг сопровождал меня, потому что обладал свежим личным ощущением того, что реально происходит в Сайгоне, и потому что был способен помочь мне разъяснить Никсону любое возможное соглашение. Сотрудник моего аппарата Ричард Т. Кеннеди был оставлен заниматься делами канцелярии СНБ.
Воскресенье, 8 октября, было холодным ясным осенним днем в Париже. Мы с Хэйгом прибыли во все еще остающийся секретным дом в Жиф-сюр-Иветт в 10.30 утра. Встреча открылась добродушным подшучиванием и в хорошем настроении. Я извинился перед Ле Дык Тхо и Суан Тхюи за то, что заставил их пропустить службу в церкви в воскресенье – или в качестве альтернативы большие скачки в Лоншане. Северные вьетнамцы были вполне готовы проникнуться духом этого события:
Киссинджер: Во Франции они скачут в противоположную сторону трека, не так, как в Америке. И мне сказали, что существует один ипподром в Париже, «Отёй», на котором, когда они появляются с противоположной стороны, то за деревьями их не видно, и мне сказали, что именно там жокеи принимают решение, кто победит.
Ле Дык Тхо: А мы, мы сейчас устраиваем скачки к миру или к войне?
Киссинджер: К миру, и мы скрыты за деревьями!
Ле Дык Тхо: Но мы выйдем из-за деревьев или будем скрыты за ними?
Киссинджер: Нет, мы все уладим.
Ле Дык Тхо: Но если вы выйдете из тени этих деревьев, то и мы тоже.
Киссинджер: И мы, и вы, мы все выйдем из-за деревьев и договоримся.
Ле Дык Тхо: А потом наши лошади помчат одной дорогой.
Киссинджер: Но когда мы будем пересекать финишную линию, вы будете говорить: «Вы не были достаточно конкретными».
После этих обменов любезностями вначале я заметил две большие зеленые папки перед Ле Дык Тхо и спросил его, хочет ли он зачитать их. Суан Тхюи предложил мне выступить первому – несомненно, они хотели посмотреть, привез ли я какое-то предложение лучше того, по которому они приготовились делать уступки. Я ответил, что мы нашли некоторые позитивные элементы в самом последнем предложении Ле Дык Тхо, такой как принцип единогласия, но оно по-прежнему имеет крупные недостатки:
«Вы предпочитаете убрать действующего президента после подписания соглашения; вы предпочитаете ликвидировать существующую конституционную структуру; вы предпочитает создать новые квазиправительственные органы, начиная с Сайгона и вплоть до сельского уровня.
…Совокупный эффект от этих разных элементов очевиден. Если какой-либо конкретный из них не обязательно окажется решающим, сочетание всех их в совокупности должно вызвать нашу озабоченность».
Я закончил выступление на саркастической ноте, сказав, что, на мой взгляд, вытекающий из этого подрыв Сайгона не носит преднамеренный характер; мои замечания были высказаны сугубо в духе сотрудничества.
Потом я обратился к военным вопросам, которые, как подчеркнул, обрели «особую актуальность». В последнем предложении Ханоя было много нерешенных проблем, в частности, в способах осуществления прекращения огня, в вопросах о выводе северовьетнамских войск из Лаоса и Камбоджи, прекращении проникновения через территории Лаоса и Камбоджи в Южный Вьетнам и освобождении американских пленных в Лаосе и Камбодже. Были сделаны намеки, но не было никаких конкретных предложений. Мы станем настаивать на прекращении огня по всему Индокитаю, хотя готовы непредвзято подойти к обсуждению конкретных мер. Даже если прекращение огня в Лаосе и Камбодже должно быть организовано отдельно, и там и там оно должно вступать в силу одновременно. Я передал ряд коротких документов с объяснениями по техническим темам – преимущественно то, что было разработано Государственным департаментом.
Я также передал «новое» мирное предложение, которое на самом деле предполагало только легкое косметическое изменение путем формулирования более конкретно функций комитета национального примирения; он должен был наблюдать за выборами и выполнять иные функции, по которым будет достигнуто согласие в комитете, что было маловероятно в силу вето со стороны Сайгона. Характер выборов, которые он должен был контролировать, не был официально конкретизирован. Наше «последнее предложение», как Никсон сказал Громыко, могло только сигнализировать Ле Дык Тхо, что мы стойко придерживаемся своей позиции, отстаивая существующую структуру в Сайгоне, и не собираемся делать никаких значительных политических уступок в дальнейшем.