Но участники переговоров не должны выдавать свои эмоции; они становятся оружием в руках другой стороны. Когда мы возобновили работу, все, что я мог сказать, по тактическим причинам на тот момент почти ликующей надежды свелось к следующему: «Я, конечно, не имел возможности изучить ваш документ. Из вашего выступления я считаю, что вы открыли важную новую главу в наших переговорах, ту главу, которая может привести нас к скорому заключению». Я предупредил Ле Дык Тхо о том, что все, что было обсуждено на переговорах, должно быть одобрено сперва президентом Никсоном, а потом Сайгоном. Только тогда мы сможем говорить о моем визите в Ханой, на котором он настаивал. Самой ранней датой для этого могло бы стать 20 октября. Я попросил согласия на то, чтобы мы провели вечер и утро завтрашнего дня за изучением документа и встретились снова в 14.00 в понедельник, 9 октября. Ле Дык Тхо согласился. Я поужинал с другом. Я вернулся в здание посольства и дал указания Уинстону Лорду и Джону Негропонте переработать документ Ле Дык Тхо, ослабить политические положения еще больше, усилить наше право на оказание помощи Южному Вьетнаму, ужесточить положения против проникновения с использованием лексики из более ранних американских предложений, настаивая на северовьетнамском уходе из Лаоса и Камбоджи.
После этого я бродил один по улицам Парижа, вдоль левого берега Сены до собора Парижской Богоматери. Я пересек реку около часовни Сент-Шапель, повернул за Лувром и прошел по площади Согласия в резиденцию посла. Нет такого города, в котором прошлое и настоящее находятся в такой гармонии, как в Париже. Какие-то города древнее, но менее соотносимы с современной реальностью; другие более ощеломляюще современны, но не могут вызвать ощущения преемственности. В Париже история легко уживается с современным миром; она вдохновляет, но не подавляет. Левый берег напоминает о человеческом измерении происхождения Парижа; собор Парижской Богоматери дышит верой, которая позволила крестьянскому обществу воздвигнуть храмы до масштабов своего представления о Боге и своего понимания вечного. И Париж XIX века показывает, как природу можно заставить служить искусству (даже несмотря на то, что цель строительства широких проспектов была сугубо утилитарной – расчистить широкое пространство для огня против восставших подданных и осложнить желание парижан строить баррикады). Все эти виды Парижа, мимо которых я проходил по его улицам, затерялись в воспоминаниях. Мы стояли в пределах видимости от захватывающей цели; многое будет зависеть от того, что я порекомендую и сам сделаю в течение следующих нескольких дней.
У меня было три варианта на выбор. Я мог отклонить план Ле Дык Тхо как недостаточный. Я мог принять его в принципе и провести переговоры по его совершенствованию. Я мог тянуть время, наверное, вернувшись в Вашингтон для консультаций.
Я решил продолжить работу. На протяжении ряда лет мы определяли наши условия очень четко: мы не станем свергать союзное правительство прямо или косвенно; мы хотим прекращения боевых действий во всем Индокитае; мы будем настаивать на возвращении наших пленных и отчета о пропавших без вести. Мы хотели, чтобы Северный Вьетнам вывел все свои войска из соседних стран. Мы требовали прекращения проникновения в Южный Вьетнам. Проект соглашения Ле Дык Тхо соответствовал всем этим условиям; он фактически принимал все то, что мы выдвигали 31 мая 1971 года и 8 мая 1972 года. И действительно, политические положения нового предложения были намного лучше для нас, чем то, что Никсон предлагал 25 января 1972 года. Общие выборы, предусмотренные планом Ле Дык Тхо, были настолько расплывчатыми, чтобы быть недостижимыми на практике (если сравнивать с нашим предложением о президентских выборах в течение полугодового срока и отставки Нгуен Ван Тхиеу за два месяца до них). «Администрация национального согласия» имела меньше полномочий, чем даже совместная избирательная комиссия, на которой мы настаивали на протяжении более трех лет, потому что не было согласованных выборов, над которыми следовало осуществлять контроль. И я был уверен в том, что во время ускоренных переговоров мы бы смогли размыть политические условия даже еще больше.
Что касается военных условий, то предложение о прекращении огня без оставления занимаемых позиций во Вьетнаме не отвечало требованиям. Ле Дык Тхо намекал на то, что оно может быть распространено на Лаос и Камбоджу. Проект, который он вручил, включал положение, требующее вывод всех иностранных войск из Лаоса и Камбоджи; я должен буду обусловить сроки и убедиться в том, что Ле Дык Тхо рассматривал северовьетнамские войска как «иностранные». И Ханой был готов вернуть наших пленных, когда наши остававшиеся войска уходили бы. Надо признаться, что не было положения по выводу северовьетнамских войск из Южного Вьетнама. Но мы сами отказались от этого требования – с согласия Нгуен Ван Тхиеу – в нашем предложении о прекращении огня от 7 октября 1970 года, в нашем секретном плане из семи пунктов от 31 мая 1971 года и в открытых предложениях Никсона от 25 января 1972 года и 8 мая 1972 года. Следовало бы помнить, что никто – ни «ястребы», ни «голуби», ни Тхиеу, если на то пошло, – не возражали, когда выдвигались более ранние предложения без этого условия. В принципе требование о выводе северовьетнамских войск было справедливо. Но на практике оно оказывалось недостижимым на протяжении десяти лет войны и работы трех администраций. Это была цель, которой мы могли бы достигнуть только полностью победив Ханой, путем всеохватной войны, которую, в свою очередь, не поддержала бы ни наша общественность, ни конгресс. Таким образом, хотя мы и продолжили давить в этом плане в предстоящие дни, мы не могли выставить это условием для окончательного урегулирования. Мы давно прошли этот порог. Самое лучшее, что мы могли бы сделать, настоять на положении от 31 мая 1971 года, на плане, который запрещал проникновение дополнительного числа людей и материалов в Южный Вьетнам и который Ле Дык Тхо теперь принял. Будь это обязательство соблюдено, оно привело бы к истощению северовьетнамских войск; будь оно нарушено, нам было бы не лучше со столь же не соблюдаемым положением, призывающим к выводу войск.
Я также размышлял над тем, что случилось бы, если бы мы отвергли это предложение, а Ханой его опубликовал бы, – что вполне могло бы случиться. (И действительно Ханой обнародовал в конце октября.) Можно себе только представить протест общественности, если бы мы отвергли принятие Ханоем наших собственных предложений. Это, несомненно, вынудило бы нас вернуться за стол переговоров, и на этот раз мы бы вели переговоры под обвинения со стороны конгресса и СМИ в цинизме и недобросовестности в связи с нарушениями наших собственных предложений. По моему мнению, нашей лучшей возможностью было бы продолжить переговоры, продолжать подталкивать Ханой к его установленному крайнему сроку в виде наших выборов и использовать его теперь уже ощущаемое желание ускорить договоренность для получения даже еще больших улучшений.
Я, конечно, был в курсе, что Никсон в целом предпочитал растянуть наши переговоры на период после наших выборов, а затем разом порвать как с Ханоем, так и с Сайгоном. Но этот вариант был фактически недоступен. Затягивание и проволочки вынудят Ханой обратиться к общественности, и тогда наше дело будет выглядеть слабо. У нас не осталось возможной базы для отказа или даже для отсрочки. Предложение было намного более благоприятным, чем представляемое реальным нашим конгрессом, СМИ и общественностью, и лучше, чем то, что просили мы сами. Если бы Ханой действительно опубликовал свое предложение, оно стало бы отправной точкой для переговоров без надежды на улучшения, которые, как я был практически уверен, я бы получил через три или четыре дня интенсивных секретных переговоров, имея прессинг в виде выборов.
В равной мере важный вариант с эскалацией, – подразумевающий разрыв после выборов, – был впечатляющим, но не реалистичным. Наши военные возможности в то время не будут чем-то отличаться от нынешних; они могут оказаться даже несколько похуже. Мы уже делали с Северным Вьетнамом все, на что были способны, за исключением массированных бомбардировок самолетами В-52 в северной трети страны. Но атаки В-52 там после того, как Ханой опубликует сообщение о своем принятии наших условий, невозможно будет оправдать. И сразу же после выборов в США Ханой вновь обнаружит не только хрупкость нашей позиции в стране, но также и бюджетный прессинг, который вынудит нас сократить наши войска в одностороннем порядке в соответствии с финансовым планированием Лэйрда. Нам тогда пришлось бы урегулировать разногласия с Ханоем путем проверки выносливости друг друга на основе серии дополнительных тупиков – процесс, который еще дальше разделит страну и сделает окончание войны настолько же невыполнимым, как и ее продолжение.
Это мне представлялось самым главным, когда я шел по парижским улицам тем судьбоносным вечером. У нас был моральный долг перед нашими союзниками в Сайгоне не торговаться судьбой миллионов людей, которые поверили нам на слово. Но мы не брали на себя обязательства перед ними гарантировать им полную победу, которую они сами были не в состоянии добыть, достижение которой требовало бессрочного обязательства, распространявшегося на много лет вперед, от чего мы открыто отказывались последние три года. Мы отправили миллионы американцев и миллиарды долларов в виде материалов и оборудования в Южный Вьетнам и обескровили наше общество за десять лет. Мы выиграли время, укрепляя способность Южного Вьетнама защищаться. Но в итоге у нас точно так же есть моральное обязательство перед собственным народом: не продлевать его раскол сверх меры, определяемой честью и нашим интернациональным долгом, окончить войну таким образом, который будет скорее излечивать, чем разделять народ. Для этого важной была скорость, пока возможность не увязла в болоте наших внутренних подозрений. Если бы мы смогли договориться об урегулировании, которое никто не считал возможным,