добившись выполнения основных условий, которые мы выдвигали на протяжении ряда лет, наконец-то появился бы шанс примирения всей нашей страны. «Голуби» могли бы возрадоваться окончанию войны. «Ястребы» стали бы гордиться тем, что было сохранено достоинство Америки. Действуя решительно, мы могли бы закончить войну таким образом, который давал бы какой-то смысл принесенным жертвам: скорее как проявление нашей собственной воли, а не исчерпания бесконечных разногласий. И в этом плане я внес бы свою часть выплат в счет долга, который у меня есть перед страной, приютившей и спасшей мою семью и меня самого от преследований, ненависти и тирании.
В силу всех этих мотивов я выбрал второй вариант действий – принять план Ле Дык Тхо в принципе и немедленно приступить к переговорам с целью его дальнейшего улучшения. Я знал, что в решающий момент Никсон поддержит меня. Он не станет отказываться от урегулирования из соображений президентских выборов. Он понял бы, что рискует большим, заняв выжидательную позицию, чем действуя. Холдеман, несомненно, стал бы ратовать за отсрочку с тем, чтобы не возбуждать консерваторов. Но, за исключением того факта, что у нас на самом деле не было этого выбора, Никсон раньше никогда не прислушивался к таким доводам по таким важным вопросам, как Вьетнам, и он не станет этого делать сейчас. Александр Хэйг согласился, когда я обсудил мои умозаключения с ним после возвращения в особняк посольства. Как и я, он был потрясен случившимся и той мыслью, что наши военные круги наконец-то с честью выйдут из этого несчастного и неоднозначного конфликта. Исходя из того, что можно вести переговоры по совершенствованию плана, в котором все еще была необходимость, и чего можно было бы, как я был уверен, добиться, он не считал возможным заполучить еще лучшие условия в сроки короче, чем один и даже более года, продолжая интенсивные бомбардировки и имея болезненные потрясения у нас в стране.
Хорошо за полночь я отправил шифровку Холдеману: «Скажите президенту, что был достигнут некоторый определенный прогресс на сегодняшнем первом заседании и что он может рассчитывать с определенной долей уверенности на то, что исход будет позитивным». Не вдаваясь в детали, я дал возможность Никсону положить конец переговорам или попросить дополнительную информацию, если отсрочка является тем, что он хочет иметь. Как я и ожидал, ответа не последовало. Одновременно короткое послание было направлено Эллсуорту Банкеру, чтобы предупредить Нгуен Ван Тхиеу о том, что «другая сторона может выложить предложение о прекращении огня в ходе этих встреч», и поэтому было «важно, чтобы Тхиеу дал указание своим командующим действовать активнее и захватить максимальное количество важной территории». Банкер, как это становилось уже обычным делом, не был в состоянии передать это послание, потому что Нгуен Ван Тхиеу был недоступен. Тхиеу отправился кататься на водных лыжах 8 октября, наступил на гвоздь, ему была сделана прививка от столбняка, и он находился в постели с высокой температурой – или, во всяком случае, так утверждал Хоанг Дык Ня. Банкер отметил, однако, что Тхиеу сказал ему 6 октября о том, что его командующие корпусами получили уже приказы захватить территорию.
Я отложил заседание с Ле Дык Тхо до 16.00, потому что нам нужно было время на подготовку ответного проекта и использовать его зацикленность на «глафике», чтобы заполучить максимум уступок. Когда встреча 9 октября началась, я вручил Суан Тхюи полковой галстук в качестве награды за работу в воскресенье. Он сказал, что будет носить его, когда соглашение будет завершено. (Он так и поступил.) Я открыл встречу подчеркнув, что Ле Дык Тхо передал нам «очень важный документ, который, как я полагаю, приведет нас к соглашению». Я передал наше новое предложение и прошелся по его условиям пункт за пунктом. Мы приняли некоторые положения, переформулировали другие, убрали еще какие-то и добавили некоторые собственные, ужесточив положения о проникновении, замене материалов, а также о Лаосе и Камбодже. Ле Дык Тхо оставил за собой право высказать мнение после того, как сможет изучить весь документ, однако громко протестовал против своей готовности к урегулированию с такой же интенсивностью, какая еще совсем недавно отличала его проволочки и затягивания:
«Так, сейчас сложились благоприятные условия. И мы теперь, и вы, и я, должны предпринять усилие для достижения соглашения оперативно, быстро и с хорошими результатами. В силу этого, если у каждого из нас есть какой-то вопрос, который следует поднять для урегулирования, мы должны делать это с открытой душой, откровенно и прийти к быстрому урегулированию. Все, что мы можем зафиксировать в этом соглашении, мы должны зафиксировать. То, что мы не в состоянии сделать в соглашении, мы достигнем понимания друг с другом».
Через два часа мы завершили работу. На этот раз северным вьетнамцам потребовалось все утро для изучения нашего проекта. Следующая встреча была назначена на 16.00 следующего дня.
Пока у нас был перерыв, Ле Дык Тхо вручил мне длинный документ, который, как он предложил, должны подписать Соединенные Штаты и Ханой. Он устанавливал руководящие принципы для политических переговоров двух южновьетнамских сторон. Это, конечно, полностью противоречило нашей стратегии разделения политических и военных вопросов; это никак невозможно было обсудить на переговорах в рамках «глафика», которому Ле Дык Тхо придавал такое значение. Он должен был знать это, но поскольку его вьетконговские коллеги в Южном Вьетнаме настаивали, то он сделал это для записи в архив. Я принял к сведению этот документ, отметив, что изучу его, и так никогда к нему и не возвращался. Ле Дык Тхо тоже.
Я направил еще одну краткую телеграмму Холдеману:
«На данный момент я считаю, что у нас есть возможность добиться значительного прогресса путем сохранения твердой позиции и рассчитывать на прогресс на завтрашнем заседании. Важным аспектом проблемы является уверенность в том, чтобы не делались никакие публичные заявления, которые предполагали бы наличие либо беспокойства, либо озабоченности в связи с нынешним раундом переговоров. Даже намного важнее сохранять молчание по существу дела. Мы в решающей стадии.
У нас будет точная картина ситуации в конце завтрашнего заседания».
И снова никакого ответа, никакого запроса о дальнейшей информации.
Были две принципиальные причины для нашего немногословного отчета. В Белом доме не оставалось ни одного специалиста по Вьетнаму, который мог бы проанализировать разные условия для президента. Члены аппарата СНБ, которые обычно это делали, все были со мной. Президент слишком сильно не доверял Государственному департаменту, чтобы советоваться с ним; госдеповские вьетнамисты, в любом случае, не были информированы о состоянии дел. Более того, те, кого президент встречал чаще всего в эти завершающие периоды избирательной кампании, были «экспертами» по связям с общественностью и политтехнологами, которые испытывали бы большое искушение воспользоваться переговорами для достижения краткосрочных целей. Мы с Хэйгом знали, что Никсон мог бы показать особенно заинтересовавшую его телеграмму любому, кто окажется в тот момент в его кабинете. Если этим человеком был бы Чарльз Колсон, – с которым он проводил все больше времени, – нельзя было предугадать, что произойдет[132]. Я особенно беспокоился, потому что Джордж Макговерн собирался объявить свою вьетнамскую программу в течение ближайших суток, вечером 10 октября. Он явно собирался предложить Ханою намного больше, чем тот сам требовал. Я не считал желательным выкладывать перед политическими советниками Никсона искушение и подвергать риску четыре года переговоров ради моментального заголовка, который выставит на посмешище Макговерна. В любом случае, я был уверен, что в быстро меняющейся тактической ситуации действую точно в рамках президентских указаний (особенно тех, что были сделаны во время нашего разговора 4 октября). Проект от 8 октября был намного более благоприятным для нас, чем тот, что Хэйг отвозил Нгуен Ван Тхиеу, с одобрения Никсона, менее чем за неделю до этого. И не было необходимости в решениях от Никсона на данный момент.
Для того чтобы избежать недоразумений в Ханое, я сказал Ле Дык Тхо, что все наши переговоры были «впредь до последующего утверждения», до одобрения президентом. А для того чтобы предотвратить обеспокоенность в Вашингтоне, я направил президенту личную телеграмму:
«Переговоры в течение этого раунда были настолько сложны и чувствительны, что мы были не в состоянии доложить об их содержании в деталях, опасаясь угрозы их срыва. Мы знаем точно, что делаем, и точно так же, как мы не подводили Вас в прошлом, не сделаем этого сейчас. По возвращении и после моего личного отчета перед Вами важно, чтобы ничто не было сказано в ответ Макговерну или в любом другом контексте, что могло бы оказать воздействие на нынешние переговоры».
Я добавил постскриптум только лично для Холдемана: «Пожалуйста, держите все на контроле. Я понимаю все неопределенности там у вас, однако излишняя нервозность может только нанести ущерб здесь у нас».
Немногие президенты согласились бы с таким ходом дел. Но сводящее с ума поведение Никсона в спокойные времена менялось на почти героическое, когда на повестке дня стоял действительно серьезный вопрос. Никсон и должен был нервничать, никто не смог бы оставаться спокойным в его ситуации. Но в этот критический момент он был готов доверить находившемуся за тысячи километров советнику исход конфликта, разделившего нацию и угрожавшего его власти как президента. Нужны были необыкновенные усилия, чтобы не попытаться повлиять на переговоры, которые могли бы оказать решающее влияние на выборы и которые, несомненно, определят, будет ли его второй срок президентства спокойным или кризисным. Таким был внутренний контроль Никсона, что он воздерживался даже от проявления естественного человеческого любопытства в виде телефонного звонка.