Вместе с Хэйгом я проинформировал Роджерса за завтраком 13 октября. Он был полон энтузиазма, считая соглашение полным оправданием позиции США. С учетом наших натянутых профессиональных отношений, это было поистине высокой похвалой – и великодушием с его стороны. В свете предстоящего прекращения огня я пришел к выводу, что мы достигли лимита ресурсов моего маленького аппарата. Многие технические протоколы должны быть подготовлены, что требовало специальной компетенции. Я попросил Роджерса помочь, что было не в моей привычке делать. Роджерс согласился и откомандировал заместителя помощника государственного секретаря Уильяма Салливана ко мне с этой целью. Бывший посол в Лаосе, затем глава вьетнамской рабочей группы Госдепа, Салливан выполнял множество неблагодарных поручений с высоким мастерством, смелостью и необычайной готовностью брать на себя ответственность. Он оказал своеобразное воздействие на мой аппарат. Он сопровождал меня в октябрьской поездке вокруг света в качестве моего заместителя. Он информировал лаосских и таиландских руководителей о наших переговорах. И он руководил обсуждением технических вопросов с вьетнамцами на последней стадии. Вклад Салливана в финальный раунд переговоров были неоценимым.
Мое расписание на 13 октября демонстрирует напряженность нашей подготовки. Я провел с 10.45 до 11.05 утра с Салливаном и Негропонте, с 11.05 до 11.09 с одним Салливаном, с 12.40 до 13.05 с Салливаном и Негропонте, с 14.40 до 15.30 с Салливаном и Негропонте, с 15.35 до 16.09 с президентом, с 17.37 до 18.24 с Салливаном, Лордом (только что вернувшимся из Парижа) и Негропонте и с 20.20 до 20.55 с Лордом и Негропонте.
В тот день пришла телеграмма от Эллсуорта Банкера с предупреждением о том, что, каким бы ни было соглашение, нам предстоят шторма в Сайгоне. Как стало уже традицией, Нгуен Ван Тхиеу был недоступен, чтобы можно было проинформировать его; проволочки с его стороны стали сейчас частью каждого контакта – прошлый раз это была прививка от столбняка, сейчас проблемы с желудком. Хоанг Дык Ня любезно предоставил еще одну причину: Тхиеу был удивлен тем, что американское посольство было открыто в пятницу 13-го числа. Банкер сухо ответил, что он решил проблему со своим астрологом. Он предупредил меня, однако, что Нгуен Ван Тхиеу впал в состояние круговой обороны, напоминающее 1968 год. Он почти несомненно будет смотреть на нас непонимающим взором, с чем бы мы ни пришли к нему. Казалось, Тхиеу был убежден в том, что, если война будет продолжаться, он будет «в положении добиться гораздо лучшего урегулирования через год-другой», но никто не сообщил нам, в каком плане оно будет лучше, или как мы выдержим войну, не имея никакой цели, которую поняла бы американская общественность после того, как Ханой принял наши собственные предложения от 8 октября.
Я сказал Банкеру, чтобы он передал Тхиеу краткий отчет о том, к чему мы стремимся:
«Перед моим прибытием в Сайгон, сейчас в предварительном плане, намеченном на вечер среды, я буду встречаться с министром Суан Тхюи и предполагаю, что другая сторона предложит политическую формулу, которая потребует гораздо меньше от Нгуен Ван Тхиеу, чем альтернативные меры, изложенные ему Хэйгом во время его недавнего визита. Она будет сочетаться с договоренностью о наискорейшем вступлении в силу прекращения огня с сохранением занимаемых позиций не позднее чем через две недели после достижения принципиальной договоренности о всеобъемлющем соглашении. С учетом вероятности вышеизложенного существенно важно, чтобы Нгуен Ван Тхиеу понял сейчас, что мы могли бы урегулировать конфликт давным-давно на условиях его устранения от власти. Таким образом, он не должен готовиться к приближающейся встрече со мной в состоянии конфронтации, а настроиться на позитивный лад, при помощи которого мы сможем подтвердить договоренности, укрепляющие и усиливающие его будущий контроль. Я уверен, что такого рода политические договоренности вскоре поступят из Ханоя, и Тхиеу должен прекратить свой нынешний курс на конфронтацию с нами и одновременно подготовиться, в ответ на политические уступки со стороны Ханоя, продемонстрировать разумную гибкость на условиях прекращения огня с сохранением занимаемых позиций».
Банкер передал этот расклад предлагаемого урегулирования Нгуен Ван Тхиеу 14 октября. Мы так и не получили ответ.
И 14 и 15 октября я подчеркивал Добрынину то значение, которое мы придаем несогласованным вопросам. Я попросил заверений с советской стороны относительно сдержанности в плане поставок вооружений после заключения соглашения. Добрынин, получивший текст проекта соглашения от Ханоя, уклонился от каких-либо обязательств на сей счет. Письмо Никсона Брежневу с просьбой об аналогичных заверениях тоже осталось без ответа. Даже более беспокоящим был тот факт, что Ханой явно играл в игры с переводом уже согласованного проекта. Вьетнамский вариант проекта соглашения, по словам Добрынина, называл предложенный Национальный совет национального примирения и согласия «политической структурой». Ле Дык Тхо и я потратили несколько часов в Париже, чтобы обозначить его как «административную структуру», подчеркнуть его неправительственный характер; вьетнамский перевод был несогласован[134]. Я довел до сведения Добрынина, что вариант Ханоя совершенно неприемлем.
Мы также направили ноту с просьбой к Пекину проявить сдержанность в поставках вооружений; ответ не поступил. Но тогда китайский вклад в арсенал Ханоя был очень незначительным, чтобы повлиять на результат на юге.
16 октября я завтракал с Хэйгом, который оставался у руля, пока меня не будет, и заместителем государственного секретаря Алексом Джонсоном. Затем я встречался с президентом в течение 45 минут. В 11.00 утра я отправился на базу ВВС Эндрюс с миссией, на которой сосредоточились все наши помыслы за последние четыре года: прекращение войны в Индокитае. На борту самолета меня ожидала записка, написанная президентом от руки. В ней было написано следующее:
«Дорогой Генри,
В то время как ты отбываешь в Париж, я подумал, что тебе будет полезно иметь какие-то директивы, о которых мы говорили, в письменном виде. Во-первых, делай то, что правильно, не обращая внимания на выборы. Во-вторых, мы не можем упустить возможность с почетом покончить с войной. Что касается выборов, то урегулирование, которое не попадало в затруднительное положение, поможет среди молодых избирателей, но нам не требуется добиваться победы. Урегулирование, которое попало в затруднительное положение, причинит боль, но не будет фатальным. Любой ценой мы должны избежать того факта или впечатления, что мы навязали или согласились на коалиционное правительство. В целом, возвращайся к моему изначальному указанию и делай то, что правильно, для обеспечения почетного мира, но не допускай, чтобы выборы повлияли на сроки».
Моей встрече с Суан Тхюи 17 октября недоставало драматизма заседаний предыдущей недели с Ле Дык Тхо. У Суан Тхюи не было полномочий на внесение крупных изменений. Мы продолжили совершенствовать политические положения, четко обозначив, что Национальный совет национального примирения и согласия может наблюдать за выборами; он не имеет полномочий распоряжаться их проведением. Любые новые выборы, прежде всего, должны быть согласованы единогласно южновьетнамскими сторонами – многоцелевая формула для того, чтобы похоронить любой вопрос. Национальный совет – последний рудимент коалиционного правительства – не только предоставлял вето Сайгону, он не имел никаких властных функций вообще. Политическая программа Ханоя была мертворожденной.
В том, что касается замены военного оборудования, Суан Тхюи настаивал на принципе равенства, а мы на принципе замены один к одному в отношении вышедшего из строя оборудования. Суан Тхюи в итоге принял нашу формулировку, однако обусловил ее освобождением гражданских лиц, задержанных в Южном Вьетнаме. Я отклонил это предложение; Сайгон никогда бы его не принял, это было политическим делом, которое следовало урегулировать между вьетнамскими сторонами. Более того, мы посчитали заверения Ханоя о прекращении огня в Лаосе и Камбодже неудовлетворительными. Я сказал Суан Тхюи, что не смогу отправиться в Ханой, пока мы не урегулируем текст соглашения, равно как и связанные с ним понимания. И его руководителям должно быть совершенно ясно, что мы не сможем действовать, кроме как с одобрения Сайгона. Таким образом, мне необходимо будет вернуться из Сайгона в Париж для очередного раунда переговоров. Как альтернатива, было бы желательно встретиться с Ле Дык Тхо вновь, скажем, во Вьентьяне, после завершения моей остановки в Сайгоне. Суан Тхюи ворчал, но явно не мог дать определенный ответ.
Тем временем в Вашингтоне Никсон опрашивал своих старших советников. 16 октября он консультировался с министром обороны Лэйрдом и генералом Абрамсом. Оба, как проинформировал меня Хэйг, всеми силами одобрили соглашение. Абрамс подчеркнул, что мы оказались бы не в лучшем положении с военной точки зрения, если бы продолжили воевать еще год нынешними темпами (и, конечно, было крайне маловероятно, что мы могли бы сохранить нынешний уровень действий). 18 октября Роджерс и Алекс Джонс сказали Никсону, что считают проект соглашения «полной капитуляцией» со стороны Ханоя, особенно по политическим вопросам. Хэйг сообщал, что Никсон был полон энтузиазма. Президент предложил, чтобы я отнесся к предстоящей встрече с Нгуен Ван Тхиеу как к «игре в покер», в которой мне следовало попридержать «козырную карту» до последнего хода. Так, мне не стоит показывать политическую часть соглашения Нгуен Ван Тхиеу с самого начала. Я должен дать понять, что Ханой запрашивает больше, чем на самом деле. Затем, когда я выложу на стол подлинный текст как нашу «предельную позицию», то у Тхиеу будет максимальный стимул согласиться с ней. Я не последовал этому совету. Я пришел к выводу, что просто слишком много народу видело текст соглашения, чтобы играть в какие-то игры. Игра в открытую, как оказалось, тоже не принесла много пользы.