По пути в Сайгон я отправил сообщение в Ханой от своего имени, повторив то, что сказал Суан Тхюи: что визит в Ханой может состояться «только в связи с соглашением». Я включил предложенные нами тексты по спорным моментам. Для усиления я отправил еще одно сообщение в Ханой в конце того же дня, 18 октября, – на этот раз от имени президента, – повторив мысль о невозможности посещения Ханоя, пока какие-то пункты остаются нерешенными, и предложив провести встречу между Ле Дык Тхо и мной, предпочтительно во Вьентьяне, если необходимо, то и в Париже. Столь любимый Ханоем «глафик» тем самым ускользал еще на три или четыре дня.
Я уже договорился с Ле Дык Тхо о том, что мы снизим объемы бомбардировок севера во время финальной стадии переговоров. После моего отъезда в Париж мы снизили уровень бомбардировок севернее 20-й параллели; когда текст соглашения будет заверен, как говорилось в ноте, мы прекратим бомбежки севера полностью за 24 часа до моего прибытия в Ханой. В то же самое время Вашингтон делал последние приготовления для пополнения запасов Сайгона, чтобы заложить как можно более высокий уровень основы для замен один к одному. Масштабные авиационные поставки военного оборудования в Южный Вьетнам на этот раз получили кодовое название, которое имело смысловое значение: «Повышение плюс».
Настроение во время долгого пути в Сайгон было оптимистичным. Все мы, кроме Негропонте, полагали, что Нгуен Ван Тхиеу будет в восторге от соглашения. И вновь мы просмотрели условия. Прекращение огня с сохранением занимаемых позиций давало бы Сайгону 90 процентов населения; проникновение в Южный Вьетнам было запрещено; призрак коалиционного правительства был предан земле; имел место международный контроль; вьетконговские кадры, вероятно, будут оставаться в южновьетнамских тюрьмах; помощь США Сайгону может быть продолжена. Конечно, мы не получили согласия Ханоя на вывод войск из Южного Вьетнама. Но если положение о непроникновении будет соблюдаться, истощение облегчит эту угрозу. Все это предполагало, что соглашение будет выполняться, и, более того, что вьетнамские стороны делали трезвые оценки своих перспектив. Но они так сильно страдали во имя этого и нанесли слишком много боли друг другу. Сходящие с ума от ненависти и подозрительности, неспособные представить себе мир, две вьетнамские стороны в итоге нашли общую почву всего лишь в своей одержимости унижать друг друга и в своей попытке втянуть нас в водоворот своих страстей. Каждая, казалось, хотела заниматься самоуничтожением до тех пор, пока была в состоянии забрать ненавистного противника с собой.
Эллсуорт Банкер всегда производил смягчающий эффект во время кризиса. Когда видишь у подножия пандуса эту высокую, прямую тонкую фигуру, безукоризненно одетую так, как будто никакой из его костюмов не осмеливается смяться даже в тропическую жару в Сайгоне, знаешь, что здесь нет риска провала либо от избытка импульсивности, либо от недостатка целеустремленности. Эллсуорт Банкер был одним из наших великих дипломатов. Он пришел на государственную службу сравнительно поздно лишь после выдающейся карьеры в бизнесе. Ему не нужно было доказывать ничего себе или другим людям. Его честолюбие было направлено на то, чтобы внести свой вклад в дело внешней политики своей страны, чье благополучие он ассоциировал с безопасностью и надеждами свободных народов. Его ценности находили свое отражение не в корыстной риторике, а в будничном исполнении обязанностей на самом высочайшем уровне. Он был типичным американцем по своему оптимизму, что делало его выглядящим моложаво даже тогда, когда он уже приближался к 80 годам. В течение пяти лет он работал в Сайгоне, служа двум президентам от разных партий и заслужив их безоговорочное доверие и восхищение. Не дрогнув, он пережил самые худшие наши внутренние мучения. Он поддерживал свое правительство по телевидению и в печати, когда другие при гораздо большей ответственности за наше участие пытались залечь на дно. Он участвовал во всей моей секретной дипломатии, связанной с Вьетнамом. Он получал полный отчет о каждой секретной встрече и детальную информацию, когда посещал Вашингтон. На протяжении всей моей работы на государственной службе он всегда был на стороне правительства, которое его назначало на пост, защищая его внутри самой системы и публично против обвинений в том, что оно было главным препятствием на пути к миру. Никто не заслуживает такого непотребного отношения, с которым к нему относился Нгуен Ван Тхиеу, – эти бесконечные ожидания, откладываемые аудиенции, уклончивые, если не прямо вводящие в заблуждение ответы, которые получал. Банкер выполнял свою работу мягко, дисциплинированно, самоотверженно и мастерски. Он отлично решал все дела до сих пор; как и все мы, он стремился к почетному миру. Никто из тех, кто знал его, не сомневался в том, что он будет строго соблюдать правила чести.
Банкер, его заместитель Чарльз Ш. Уайтхаус, генерал Абрамс и я встретились вскоре после нашего прибытия в маленькой библиотеке скромной резиденции посла, выбранной не за ее элегантность, а за ее расположение окнами на тупиковую улицу, что увеличивало безопасность. Это была моя первая возможность показать Банкеру и его коллегам нынешний проект соглашения. По мнению Банкера, проект превзошел то, что он полагал достижимым. Даже меньше достигнутого было бы с практической и моральной точек зрения вполне оправданно. Его мнение разделил генерал Абрамс. Эйб вторил сказанное Никсону: не будет никакой пользы от ведущихся нынешними темпами боевых действий при продлении их еще на год – добавив, что, если мы уменьшим наши усилия, выведя войска усиления, условия вполне могут ухудшиться. Он сообщил тревожные новости о том, что северные вьетнамцы развернули наступательную активность «высокой степени», особенно вокруг Сайгона, явно пытаясь (о чем я настаивал, чтобы Сайгон предпринял) захватить как можно больше территории до наступления прекращения огня. Абрамс полагал, что это наступление будет беспокойным, но также что его можно будет остановить без значительной утраты территории.
Чарльз Уайтхаус был единственным присутствующим, кто высказал слова предостережения. Он разделял мнение своих коллег о соглашении, но он сомневался в том, что Нгуен Ван Тхиеу примет его до наших выборов. Для Сайгона перерезать связывающую его с Соединенными Штатами пуповину означало бы нанесение тяжелого психологического удара. Тхиеу понадобятся многие недели для того, чтобы подготовить себя и свой народ к этому. Каковы бы ни были условия, Тхиеу станет увиливать и тянуть как можно дольше. Уайтхаус попал прямо в точку.
Я также проконсультировался с Филом Хабибом, нашим послом в Корее, которого попросил присоединиться ко мне в Сайгоне. Мнение Хабиба много значило для меня. Родился в Бруклине, ливанского происхождения, учился в Университете Айдахо, он был антиподом общественного стереотипа элегантного, чрезвычайно благородного сотрудника внешнеполитической службы. Он был грубоватым, прямолинейным, откровенным, настолько далеким от представления о деловом человеке в брюках в полоску, насколько это было возможно. Он работал во Вьетнаме или имел дело с вьетнамскими проблемами примерно лет десять. Он был заместителем посла при ряде послов на парижских мирных переговорах и единственным, кто создавал элемент преемственности в делегации. Он подобрал большую часть преданных молодых дипломатов, которые работали в провинциях Южного Вьетнама. Человек высокой честности, он испытал и взлеты, и падения, переходил от обнадеживающего идеализма к безысходному отчаянию. Он хотел, чтобы мы покинули кладбище надежд, но с достоинством. Он считал своим долгом перед внешнеполитической службой и коллегами прекратить войну в соответствии с нашими международными обязательствами. Он всегда настаивал на проявлении гибкости, но также и реализма, на серьезных переговорах, но не капитуляции, скрытой или в иной форме. Он должен разъяснить это соглашение Южной Корее, союзнику, который направил 50 тысяч военнослужащих во Вьетнам и чья безопасность тоже зависела от уверенности в нашей надежности. Сам он был в восхищении от проекта соглашения; тот оказался выше всех его самых больших ожиданий. Он будет рассматриваться как победа нашими корейскими союзниками. На этом каждый американский высокопоставленный представитель, знакомый с переговорами и с вьетнамскими делами, одобрил наши усилия.
Если бы Нгуен Ван Тхиеу был способен заставить себя сказать, даже в приватном порядке, то, что обрисовал Уайтхаус, можно было бы избежать многих потрясений следующих нескольких недель. Если бы мы сразу поняли, что Тхиеу возражает не против каких-то конкретных условий, а против самого факта соглашения, мы, несомненно, сманеврировали бы по-иному. Какой бы нерациональной ни была позиция Нгуен Ван Тхиеу, я четко понимал, что Никсон не хотел никакого скандала перед выборами. Но Нгуен Ван Тхиеу никогда не участвовал в концептуальных дискуссиях. Вместо этого он действовал во вьетнамской манере: не напрямую, а обтекаемо, методами, направленными скорее на истощение, чем на выяснение обстоятельств дела, постоянно язвительно высказываясь, но никогда не затрагивая реальную проблему, – методами, при помощи которых вьетнамцы на протяжении столетий стремились сломить дух иностранцев, прежде чем справиться с ними физически во время одной из героических атак. Нельзя сказать, что это не срабатывало; к сожалению, это внушает мало доверия; это особенно тяжело действует на союзников. И потом, ни один вьетнамец, будь то северный или южный, не поверит в то, что уверенность, или доверие, или дружба имеют решающее значение. Они пережили иностранцев на протяжении веков не доверяя им, а манипулируя ими.
Встреча 19 октября прошла в таком именно духе. После прибытия в президентский дворец меня заставили прождать 15 минут на виду у всей прессы. Затем помощник Нгуен Ван Тхиеу Хоанг Дык Ня появился и провел нас представлять президенту. Тхиеу никак нас не приветствовал. Он бесстрастно принял письмо Никсона, в котором, в частности, утверждалось следующее: