«Д-р Киссинджер объяснит Вам подробнейшим образом положения предложенного соглашения, которое он везет с собой, и я по этой причине не делаю никаких дальнейших уточнений в этом письме. Однако мне хотелось бы, чтобы Вы знали, что я считаю, что у нас нет иной разумной альтернативы, кроме как принять это соглашение. Оно показывает большой сдвиг с другой стороны, и я твердо убежден в том, что его претворение в жизнь даст Вам и Вашему народу способность защитить себя и определить политическую судьбу Южного Вьетнама…
В заключение я должен сказать, что так же, как мы брали на себя военные риски, я считаю, что мы должны рискнуть ради мира. Наше намерение состоит в том, чтобы верно соблюдать условия соглашения и пониманий, достигнутых с Ханоем, и я знаю, что так же поступит и Ваше правительство. Мы рассчитываем на взаимность, и дали это совершенно ясно понять как им, так и их главным союзникам. Могу заверить Вас в том, что мы будем рассматривать любое злоупотребление доверием с их стороны с чрезвычайной серьезностью; и последствия будет самыми суровыми».
К отпечатанному тексту, который был подготовлен моими сотрудниками и мной, Никсон добавил следующую запись от руки:
«Д-р Киссинджер, генерал Хэйг и я долго обсуждали это предложение. Я лично убежден, что это самое лучшее из того, что мы могли бы получить, и что оно отвечает моему непреложному условию, – что правительство Южного Вьетнама должно продолжать существовать как свободная страна. Высказывания д-ра Киссинджера имеют мою полную поддержку».
Если и было когда-либо такое время у Нгуен Ван Тхиеу, то именно сейчас ему следовало высказать свои реальные озабоченности и провести задушевный разговор с эмиссаром президента, который, в конце концов, поставил свое политическое будущее и доверие к своей стране на поддержку Южного Вьетнама. Вместо этого Тхиеу прочел письмо без комментариев. Он пригласил меня в соседнюю комнату, в которой точно так же, как во время поездки Хэйга тремя неделями ранее, был собран его Совет национальной безопасности, дополненный южновьетнамскими послами в Вашингтоне и на парижских мирных переговорах. С нашей стороны кроме меня присутствовали Банкер, Уайтхаус, Абрамс, Салливан, Лорд и переводчик Дэвид Энгель. Настрой установился тотчас же, когда Нгуен Ван Тхиеу, не сделав ни одного вступительного слова, открыл заседание, объявив, что Хоанг Дык Ня будет работать в качестве переводчика. Учитывая, что каждый присутствовавший вьетнамец, по меньшей мере, понимал английский, это подчеркивало, что Тхиеу не собирался что-либо облегчать для нас. Хоанг Дык Ня продолжил насмехаться над своей ролью, сокращая все мои высказывания примерно наполовину. Это вынудило меня указать на то, что либо вьетнамский язык намного лаконичнее, чем английский, либо Ня сам все сокращает (в каждом случае было бы интересно знать, что именно опускает). «Я спец по сокращениям», – сказал Ня скромно.
Я начал с изложения нашей стратегии. Наши вьетнамские усилия, как я утверждал, предпринимаются небольшой группой людей на фоне внутреннего давления, направленного на прекращение нашего участия в обмен только на возвращение американских пленных. Этот прессинг становился бы безудержным, если бы посчитали, что мы уходим с разумной переговорной позиции, особенно тогда, когда эта позиция представляет собой именно ту, которую мы сами и выдвинули. Я признал, что в этом плане имеет место отличие между императивами Нгуен Ван Тхиеу и нашими собственными. Он должен продемонстрировать своему народу, что занимает твердую позицию; мы должны продемонстрировать, что занимаем гибкую позицию. Я подчеркнул, что нашу озабоченность вызывает не тот факт, что до наших выборов остается две недели, а те месяцы, которые за ними последуют. Дополнительные расходы на военное наращивание после наступления, – уже составившие сумму в 4,1 млрд долларов, – должны быть представлены в конгресс в январе. Это даст удобный повод для сокращения нашей поддержки. На протяжении двух лет мы выдвигали четко определенный набор предложений с согласия Сайгона; именно они были приняты Ханоем. Даже наши сторонники в конгрессе никогда не смогут нас понять, если мы станем тянуть резину. Это настоящий крайний срок, к которому мы стремились. Забыв предложение о «козырной карте», которую предлагал использовать Никсон, я потратил час на анализ всего проекта, показав, как в разделе о прекращении огня он отвечал всем предложениям, которые мы выдвигали, а в его политических положениях условия были намного лучше, чем выдвигавшиеся открыто или в ходе секретных переговоров. Я завершил свое выступление тем, что считал центральным вопросом:
«Мы сражались вместе в течение восьми лет и больше. Вы принесли большие жертвы, и мы тоже. И теперь, если сможем вместе добиться мира, мы сможем оправдать все наши страдания и вместе построить такую структуру во Вьетнаме, ради которой так много выстрадали. Именно в таком духе президент просил меня поговорить с вами, и я прибыл к вам как друг для того, чтобы справиться с общей проблемой, чтобы мы могли продолжать нашу дружбу и продолжать наше сотрудничество».
Нгуен Ван Тхиеу оказался весьма стойким по отношению к красноречию иностранцев, как и Ле Дык Тхо в течение предыдущих трех лет в Париже, – или я просто переоценил свою способность убеждать. Он избрал тактику, которую я должен был вспомнить по его предыдущим контактам с Хэйгом и со мной. Он задал ряд умных вопросов, ни один из которых не касался сути соглашения. Тхиеу хотел знать, до какой степени, на мой взгляд, условия совпадают с предложением от 8 мая; условия подписания соглашения; когда международный контрольный механизм приступит к работе; какой график я бы рекомендовал, – все это предполагало, что, если ответы будут удовлетворительными, то он даст согласие. Неожиданно он спросил, нужно ли соглашение для переизбрания Никсона. Я ответил, прочитав написанную от руки Никсоном запись, которую передали мне в самолете, когда я покидал Вашингтон.
Мы договорились возобновить обсуждение с его полным составом СНБ на следующее утро. Еще одна встреча была запланирована на вторую половину дня с участием Тхиеу, Абрамса, генерала Као Ван Вьена (председателя южновьетнамского объединенного Генерального штаба) и меня для того, чтобы обсудить дополнительные военные поставки, предусматривавшиеся программой «Повышение плюс». Мои коллеги, Банкер и я на этот момент были полны оптимизма. Вопросы Нгуен Ван Тхиеу и его желание обсуждать «Повышение плюс» предполагали, что он движется в сторону урегулирования. Я отправил доклад Никсону, в котором изложил перспективы с большей осторожностью, чем мы все чувствовали на самом деле. Любой наполовину опытный эмиссар пообещает меньше, чем собирается отдать; это уменьшит разочарование в случае неожиданного провала; это – давайте будем честными – повысит его достижение в случае успеха. В сообщение говорилось следующее:
«Еще рано говорить о реакции Тхиеу; мы знаем из опыта прошлых поездок, что он не раскрывает свои карты вплоть до второй встречи. Моя интуиция подсказывает мне, что мы стоим перед трудной задачей, что все предсказывали; остается ждать, сможем ли мы все это провернуть. …В итоге я дал решительно понять, что мы считаем проект отличным соглашением, которое компенсирует годы принесенных жертв и полностью защитит как правительство Южного Вьетнама, так и самого Нгуен Ван Тхиеу. Это было намного лучшим урегулированием, чем кто-либо мог ожидать, оно стало результатом нашей твердой военной и дипломатической поддержки».
На встрече во второй половине дня 19 октября Абрамс описал Нгуен Ван Тхиеу все военное имущество, которое мы оставим южновьетнамским вооруженным силам, и дополнительные поставки, которые мы обеспечим в соответствии с программой «Повышение плюс» до установления прекращения огня. В это имущество входили более 150 дополнительных самолетов, которые должны быть поставлены за период в две недели. И вновь Тхиеу задал вдумчивые вопросы; для наших не очень тонких мозгов это звучало так, как будто он медленно склоняется к одобрению соглашения. К примеру, он не высказал прямого возражения против предполагаемой моей остановки в Ханое; если он примет соглашение, как сказал он, то не будет считать такую поездку нецелесообразной.
Перед второй встречей можно было услышать и другой Вьетнам. Сообщения из Ханоя в мой адрес теперь должны были пропутешествовать до Сайгона – примерно 1300 километров пути – итого свыше 32 тысяч километров. Ханой вручил их в Париже полковнику Гуэю. Он отправил их Хэйгу в Вашингтон через закрытые каналы Белого дома. Хэйг переслал их – вновь по закрытым каналам Белого дома – в Сайгон. Когда мы связывались с Ханоем, процедура носила обратный характер. Наши сообщения шли из Сайгона в Вашингтон, в Париж и затем уже в Ханой.
Сообщение, которое пришло в конце дня 19 октября, тем не менее, представляло собой ответ, сделанный в течение 24 часов. В нем ясно давалось понять, что Ханой не хочет еще одной встречи ни во Вьентьяне, ни в Париже. Скорее, предлагается придерживаться изначального графика. Для того чтобы дать нам возможность это сделать, Ханой согласился с двумя оставшимися пунктами о гражданских заключенных и заменой военного имущества; Ханой принял не только существо нашей позиции, но также и текст, который мы направили с самолета. Практическим результатом стало то, что прекращение огня освободит всех заключенных, кроме вьетконговских кадров в южновьетнамских тюрьмах. Согласие с положением о замене вкупе с массированными дополнительными поставками южновьетнамским вооруженным силам, которые имели место на то время, все сводилось к неограниченной американской военной помощи Сайгону.
Когда Хэйг телеграфировал северовьетнамский ответ мне, он точно добавил: «Признаю, что это сообщение безмерно усложнит вашу задачу на сегодняшней встрече». Это было верхом издевательства, что полное принятие Ханоем наших требований расценивалось как осложнение моей задачи. Но так оно и было на самом деле. Вкупе с активизировавшимися действиями Ханоя по захвату территории, на что Хэйг тоже обращал внимание, этот отве