В этом была суть проблемы, которую никакой системный анализ или заявление по поводу вьетнамизации не могли уничтожить. Южные вьетнамцы после восьми лет американского участия просто не чувствовали себя готовыми противостоять Ханою без нашего прямого участия. Их кошмаром была не та или иная статья, а страх оказаться в одиночестве. Для сайгонского руководства прекращение огня означало убытие наших остаточных сил; они не могли поверить в то, что Ханой откажется от своего неуклонного устремления к доминированию в Индокитае. В самом прямом смысле они оставались одни со своим собственным будущим; глубоко в душе они были в паническом настроении от одной этой мысли и слишком горды, чтобы признаться в этом. И они были не совсем неправы. Мы рассматривали присутствие американских войск в Корее важным фактором военно-психологического баланса на том полуострове.
Нгуен Ван Тхиеу был не виноват в том, что мы просто оказались в тупике – по большому счету, в результате нашего внутреннего раскола. Даже разумом понимая нашу позицию, он не мог бы, как вьетнамский патриот, заставить себя принять ее открыто. Условия, которые мы получили, были самыми лучшими, какие только возможны. Они действительно были лучше, чем то, что мы запрашивали. Теоретически они давали Южному Вьетнаму средства для выживания. Но они сами по себе не обеспечивали силу уверенности и сплоченности Сайгона, столь необходимые для поддержания равновесия, которое фактически было достигнуто на поле боя.
С учетом всего этого большая часть дискуссии в президентском дворце в Сайгоне оказалась не по существу. Южные вьетнамцы выдвинули ряд предложений редакционного характера, которые в очередной раз ввели в заблуждение американскую сторону, – так и не привыкшую к сложностям вьетнамской психологии, – заставив поверить в то, что Сайгон движется в сторону принятия соглашения. Это впечатление было усилено, когда Нгуен Ван Тхиеу в конце встречи заявил, что он будет занят на следующее утро на консультациях с руководством национальной ассамблеи и ключевыми политическими фигурами, чтобы подготовить их к тому, что могло произойти в будущем. Мы определили следующую встречу в таком случае на 14.00, 21 октября. Тем временем должны были пройти технические обсуждения между группами экспертов во главе с министром иностранных дел Чан Ван Ламом и американской командой с целью выработки общей позиции относительно внесения изменений в проект, которые мог бы предложить Ханой. Сказав Ханою, что текст соглашения был «завершен», – хотя не сопутствующие понимания (или протоколы), – мы знали, что это будет тяжелейшей задачей.
По завершении продлившегося три с половиной часа обсуждения с Нгуен Ван Тхиеу я доложил в Вашингтон следующее:
«Из трезвого, даже несколько печального, настроя заседания было ясно, что они столкнулись с огромной психологической трудностью, связанной с разрывом пуповины, связывающей их с Америкой. Они, вероятно, осознают, что сделка хорошая по американским меркам, но их внимание сосредоточено на остающихся северовьетнамских войсках и вероятности нарушений соглашения. Демонстрируя гордость талантом своих генералов, они продолжали показывать свой страх перед хитростью коммунистов и отсутствие уверенности в себе. Они, несомненно, чувствуют, что им нужно больше времени, но можно считать, что они будут всегда ощущать это. Они знают, что должны делать, и это заставляет их страдать. Они, вероятно, в чем-то правы. Если бы протянули еще два года, они, может быть, справились бы с этим делом.
…У меня сложилось такое ощущение, что они медленно идут к тому, чтобы дать согласие, и готовят себя морально к тому, чтобы принять план, но их чувство собственного достоинства требует создания понятия сопричастности».
Как и во время моего секретного визита в Москву, я оказался заперт в цикл связи с Вашингтоном, который делал эффективный обмен мнениями чрезвычайно затруднительным и, по мере ускорения хода событий, вызывал нарастающее недопонимание, все осложнявшееся прессингом установленного конечного срока, сделанными крупными ставками и приближением финиша войны. Сайгон находился в зоне с 13-часовой разницей по времени впереди Вашингтона. Мои вечерние сообщения в силу этого достигали Вашингтона, когда там была середина утра. По причинам безопасности у нас была задействована сложная система двойного кодирования на каждом конце линии связи, что требовало два комплекта шифровальщиков. Из-за комендантского часа в Сайгоне наши курьеры должны были договариваться о специальной охране каждый раз, когда мы отправляли или получали телеграммы. Все это вызывало дополнительные задержки, приводившие к тому, что Вашингтон не поспевал за нашими обсуждениями. К тому времени, когда Хэйг мог обсудить наши сообщения с президентом, подготовить ответ на рассмотрение Никсона и отправить его, рабочий день в Вашингтоне обычно уже заканчивался. Я, как правило, получал реакцию Вашингтона утром следующего дня, обычно в то время, когда уже был занят на следующей встрече. Таким образом, каждый постоянно комментировал или докладывал, не попадая в ритм, о событиях или рекомендациях, которые уже устаревали.
И неудивительно, что у меня стал вырабатываться классический невротический синдром, который наступает рано или поздно у всех дипломатов, работающих в этой области. Бывали времена, когда мне казалось, что Вашингтон больше всего интересует собственное позиционирование в отношении того, что уже произошло, чем разделение ответственности за наши важные решения. Например, после моего сравнительно оптимистичного сообщения 19 октября Никсон любезно телеграфирует мне и просит сказать Нгуен Ван Тхиеу, что:
«Я лично изучил весьма детально проект соглашения, который был выработан с Ханоем, и я убежден в том, что он отвечает лучше всего интересам правительства и народа Южного Вьетнама, что это предложение должно быть принято. Сообщите также президенту Тхиеу в самых сильных выражениях, что за четыре года моего пребывания у власти и фактически за период времени до этого, когда не я был у власти, ни один американский деятель не выступал так непреклонно за то предложение, что никакое коммунистическое правительство не может быть навязано народу Южного Вьетнама. Более того, ни один государственный деятель США не поддерживал так сильно лично президента Тхиеу. Вам необходимо заверить президента в том, что он может безоговорочно полагаться на продолжение этой поддержки и в будущем».
Но на следующий день Никсон в рамках своих консультаций со старшими советниками встретился с генералом Уильямом Уэстморлендом, который, собираясь покинуть пост начальника штаба сухопутных войск, неожиданно высказал возражения против самой концепции прекращения огня с сохранением занимаемых позиций. Это было удивительно, поскольку прекращение огня с сохранением занимаемых позиций было частью нашей позиции с октября 1970 года и одобрено объединенным командованием начальников штабов, одним из которых и был Уэстморленд. Не сообщая мне об этом разговоре, Никсон теперь послал мне еще одну телеграмму, пятую по счету за четыре дня, и говорил, чтобы я не обращал внимания на предстоящие выборы и подчеркнул солидарность с Тхиеу:
«Поскольку вы продолжаете консультации с Тхиеу, я хочу вновь подчеркнуть, что ничто из того, что делается, не должно оказаться под влиянием конечной даты выборов в США. Я пришел к выводу о том, что урегулирование, которое произойдет до выборов, в лучшем случае представляет собой провал, и оно чревато в большой степени нанесением серьезного ущерба внутри самих США, если из-за урегулирования нас обвинят в том, что мы добились худшего варианта урегулирования, чем получили бы в том случае, если бы выждали какое-то время после выборов. Главное требование состоит в том, чтобы согласие Тхиеу было искренним, без обвинений нас в том, что мы вынудили его согласиться с урегулированием, которое не в интересах предотвращения захвата коммунистами значительной части территории Южного Вьетнама.
Как я отметил вчера, надо сделать так, чтобы Тхиеу был добровольным партнером в деле подготовки любого соглашения. Это не должно быть «вынужденным браком». Я осознаю риск того, что Ханой может предать все гласности, но уверен, что мы сможем уладить это, в конечном счете, гораздо легче, чем смогли бы уладить предвыборный скандал с Тхиеу или соглашение, которое было бы подвергнуто критике как предлог для ухода США».
Первый раз, услышав это предписание, я был тронут; теперь же меня снедала нехорошая мысль, что из меня делают козла отпущения в случае, если что-то пойдет не так. Из всех помощников Никсона я менее всего был вовлечен в избирательную кампанию. Меня не бывало в стране почти постоянно с начала сентября. Я никогда не участвовал во встречах, имеющих отношение к политической стратегии. Исходя из принципа о том, что внешняя политика носит двухпартийный характер, я отказывался принимать участие в любых мероприятиях по сбору средств. Я отклонял неоднократные просьбы Джона Эрлихмана, который заявлял о том, что якобы передает приказы Никсона, о рассекречивании щекотливых документов, имеющих отношение к предыдущим администрациям, чтобы чем-то помочь в этой кампании. (Это было до принятия закона о свободе информации, который сделал такие дела рутинными.) На одной из таких просьб в августе 1972 года я написал от руки: «Я против – это дешевая политика». Никсон никогда не затрагивал эту тему со мной, но он не мог не знать и заблуждаться относительно моей точки зрения. Моя стратегия, – объясненная в многочисленных памятных записках, – состояла в том, чтобы использовать в своих интересах выраженное желание Ханоя достичь урегулирования до наших выборов, используя их как жесткую конечную дату, на основании чего добиваться уступок. Никогда ни устно, ни в письменном виде я не высказывался за противоположное, за то, что заключение соглашения помогло бы нашим выборным перспективам. Никсон иронично высказывал аналогичные обвинения в мой адрес, которые другие люди выдвигали против Никсона, – о том, что я спешил ради выборов. Для него на самом деле избирательные соображения подсказывали отсрочку с соглашением. Утомленный двумя неделями работы по 15–18 часов в день, будучи в раздраженном состоянии от разницы во времени и обидевшись на обвинения со стороны двух страдающих одной и той же манией вьетнамских групп, я с сарказмом ответил Хэйгу: