«Признателен за полезные замечания, которые я получаю. Следует иметь в виду, что любое урегулирование в лучшем случае будет неустойчивым и приведет к сумасшедшему периоду. Не следует ни при каких обстоятельствах ожидать, что южные вьетнамцы будут испытывать энтузиазм, поскольку они утрачивают наше военное присутствие и потом должны будут приспосабливаться к ситуации, с которой не сталкивались с 1962 года.
Если мне прикажут прекратить этот процесс, это следует сделать четко и недвусмысленно. С другой стороны, мнение всех здесь, – включая Банкера, Абрамса, Хабиба и Салливана, – состоит в том, что это самое лучшее дело, которые мы когда-либо могли совершить. Нам следует взвесить соображения избирательной кампании с учетом того факта, что я не могу себе представить ситуации, когда вопрос о пленных был бы решен за менее чем несколько недель при нормальных обстоятельствах.
В любом случае я готов приостановить эту операцию, получив ясный сигнал, чтобы это сделать».
Никакого такого сигнала не поступило; честно говоря, да и не могло поступить. Поскольку события в Сайгоне стали разворачиваться со скоростью, с какой наша система связи справиться была не в состоянии.
21 октября, как я отметил, мы все еще предполагали, что приближаемся к пониманию с Сайгоном, хотя пусть и с болью и небольшой охотой со стороны Нгуен Ван Тхиеу. Утром я встретился с южновьетнамской командой экспертов во главе с министром иностранных дел Чан Ван Ламом, чтобы обсудить предлагаемые ими изменения в проект.
Их было 23. Некоторые имели большое значение. Сайгон хотел убрать фразу, описывающую Национальный совет национального примирения и согласия как «административную структуру», для того, чтобы избежать споров, вызванных проблемами перевода. Он настоятельно требовал, чтобы ссылка на демилитаризованную зону была усилена в подчеркивании ее характера как разделительной линии, исходя из того факта, что совершение нападений через нее незаконно. Он настаивал на том, чтобы не было ссылки в тексте на временное революционное правительство (политическую руку Ханоя на юге). Другие правки казались на первый взгляд мелкими, хотя общепризнанно: не совсем тонкие западные умы могли не вполне ухватить ранящую природу явно двусмысленных и очевидно незначительных фраз. Мои коллеги и я не питали иллюзий по поводу трудностей, связанных с получением такого большого количества правок в текст, который мы уже объявили «законченным». Но мы обещали Сайгону, что попытаемся все сделать добросовестно. Мы потратили все утро в попытке обнаружить рациональное зерно в предложенных правках так, чтобы могли определить некую приоритетность, когда повезем предложения Сайгона в Ханой. Атмосфера была профессиональной, отмечена серьезной попыткой оценить достижимое и рассчитать практическое.
Я пообедал с Банкером. Мы оба были вполне оптимистично настроены, когда отправились в посольство незадолго до двух часов дня, чтобы ждать приглашения в президентский дворец на встречу с южновьетнамским Советом национальной безопасности. Никакого звонка не поступило в назначенный час. Примерно час спустя Хоанг Дык Ня позвонил Банкеру, чтобы сказать, что нам следует подождать; встреча перенесена на 17.00. Нас уведомят, когда Нгуен Ван Тхиеу будет готов. Не было никакого извинения за перенос встречи и никакого объяснения. Ня просто передал его сообщение и повесил трубку; он, должно быть, видел, как это делал Хамфри Богарт в каком-нибудь фильме. В 16.30 – или через два с половиной часа после запланированного времени – автомобильный кортеж Нгуен Ван Тхиеу проехал мимо посольства с громко ревущими сиренами. До 17.30 нам ни слова не сказали из дворца, что дало повод для исторического случая: демонстрация своего характера Банкером. Он попытался связаться с Нгуен Ван Тхиеу по телефону, и ему сказали, что президент на встрече с правительством. Когда он попросил соединить его с Хоанг Дык Ня, ему ответили, что пресс-секретарь покинул здание тоже и находится вне зоны доступа. Через час, или почти пять часов после назначенного времени, Тхиеу позвонил Банкеру, чтобы сказать ему, что он встретится с нами сразу после заседания кабинета министров, которое по-прежнему продолжается. Через еще 45 минут позвонил Ня и сказал, что Тхиеу примет Банкера и меня в 8.00 следующего утра. Когда Банкер возразил, что разница во времени будет означать отсрочку, по меньшей мере, на сутки по времени принятия решения в Вашингтоне, Хоанг Дык Ня просто повесил трубку.
Мы вернулись в резиденцию Банкера. Сидя в его маленькой библиотеке, попытались понять, что происходит. Несомненно, южным вьетнамцам было нужно время для того, чтобы обсудить важные решения. Но их наглая манера поведения вызывала неизбежную конфронтацию. И по поводу чего? Нгуен Ван Тхиеу еще даже не высказал свою позицию; он ограничился только тем, что задал несколько вопросов. Встреча экспертов утром, казалось, прошла нормально. Мы пообещали поднять все затронутые Сайгоном темы в Ханое; мы, конечно, не могли гарантировать результат. Ни Нгуен Ван Тхиеу, ни кто-то из его помощников до сего времени не затронул ни одного вопроса принципиального характера, хотя положения, касающиеся северовьетнамских войск, со всей очевидностью беспокоили их. Какими бы ни были их озабоченности, ни один союзник не имел права относиться таким образом к эмиссару президента Соединенных Штатов Америки. А несправедливость в отношении к Банкеру была громаднейшей. Мы ощутили этот бессильный гнев, так хитро посеянный в иностранцах вьетнамцами. Нгуен Ван Тхиеу, должно быть, чувствовал, что наша стратегия не может быть реализована без него; чем больше его незаменимость становилась нам очевидной, – каким бы смелым ни было поведение, – тем больше он мог унижать Ханой, тем больше мог взывать к вьетнамскому национализму и тем лучше становились бы его переговорные позиции.
Это не было какой-то паранойей с моей стороны; эмоциональное помешательство в президентском дворце быстро дало себя знать. Около 21.00 – или через семь часов после изначально назначенного времени – Нгуен Ван Тхиеу позвонил Банкеру. Почти в истерике, он горько пожаловался на то, что миссия Хэйга три недели назад была проведена для того, чтобы организовать переворот против него; члены моей команды сейчас продолжают эту попытку. Он потребовал, чтобы мы прекратили это. Банкер и я были в числе главных сторонников Нгуен Ван Тхиеу на протяжении ряда лет, отвергавших требование Ханоя и антивоенных агитаторов покончить с сайгонским правительством. Хэйг воевал во Вьетнаме; он был верным поклонником Тхиеу. Это было до ужаса неприятно – быть обвиненным в попытке свергнуть руководителя, ради выживания которого мы проделали нехилую работу. Банкер был в таком негодовании, какое позволяла ему его тонкая натура, опровергая обвинения Нгуен Ван Тхиеу. Но у нас не было времени на негодование. Да и такой возможности у нас особенно и не было, кроме как терпеть, – как правильно посчитал Тхиеу. Мы оказались заложниками графика, который должен был отправить меня в Ханой через трое суток, в то время как наш вьетнамский союзник разваливался эмоционально. Телефонные звонки из дворца не оставляли сомнений в том, что настрой там становился враждебным, и при отсутствии конкретных возражений мы даже не знали, как решать дела или что следовало бы решать. Мы стали надеяться на то, что Ханой превратит вопрос в сугубо теоретический, отказавшись от текстов по Лаосу и Камбодже, которые мы ему передали 20 октября, но я сразу же поставил это под сомнение. Я так доложил в Вашингтон:
«Знакомый стиль начинает проявляться. В результате мы оказались в сложном положении. Если Ханой снова отступит в связи с нашим последним сообщением, а я потом откажусь совершить поездку, они ясно будут знать, в чем у нас трудности. У них тогда будут все основания обратиться к общественности и потребовать, чтобы мы подписали урегулирование, с которым мы уже согласились».
Мое предсказание оказалось правильным. Вечером 21 октября Ханой вновь принял все наши требования. Северные вьетнамцы согласились со всеми нашими формулировками в отношении Лаоса и Камбоджи. Они проинформировали нас о том, что нет американских пленных в Камбодже, но пленные в Лаосе будут освобождены вместе со всеми американцами, удерживаемыми в Северном и Южном Вьетнаме. Они согласились также с новым «глафиком», который я передал 20 октября. Наша стратегия работала везде с блестящим успехом – за исключением наших союзников в Сайгоне. Факты таковы, как Хэйг отмечал в одной телеграмме, что «мы сейчас находимся в трудном положении, и ваша встреча с Тхиеу сегодня утром становится решающей».
К счастью (с учетом обстоятельств), Ханой совершил одну ошибку, которая дала настоящее оправдание для затягивания дела. Уважаемый журналист Арно де Боршгрейв неожиданно получил визу для посещения Ханоя. Примечательным это событие сделал тот факт, что он ее не запрашивал. Оказавшись там, он получил разрешение взять интервью у премьер-министра Фам Ван Донга, которое не запрашивал. Интервью должны были опубликовать 23 октября, пока я все еще был в Сайгоне, когда, как Ханой знал, я буду в процессе получения южновьетнамского согласия[136]. Вероятно, Ханой организовал этот репортаж, когда он все еще исходил из более раннего «глафика», согласно которому я уже должен был бы быть в Ханое в день публикации. Интервью в любом случае было оскорбительным злонамеренным шагом, а в связи с отсрочкой почти роковым. Поскольку Фам Ван Донг в интервью выдвинул тенденциозное северовьетнамское толкование проекта соглашения, отличавшееся не только от нашей интерпретации согласованного на переговорах текста. Нгуен Ван Тхиеу был описан как «утративший связь с реальностью»; должна быть учреждена «трехсторонняя коалиция переходного периода»; все заключенные с обеих сторон (включая гражданские лица) должны быть освобождены; Америка должна выплатить репарации. Де Боршгрейв сообщал, что Ханой уже информирует иностранных дипломатов о завершенном соглашении и готовится к празднествам, которые представляются ему как «празднование победы». Интервью Фам Ван Донга должно было спровоцировать южных вьетнамцев и осложнить их самые серьезные подозрения. Оно также давало нам понять, что недавняя гибкость Ле Дык Тхо была вызвана создавшимися обстоятельствами и потребностями, а не изменением позиции. Но интервью демонстрировало слабость, как, впрочем, и двойственность. Фам Ван Донг признал, что Нгуен Ван Тхиеу останется после урегулирования. Под тенденциозной фразеологией он ясно дал п