онять, что соглашение означает фактически прекращение огня с сохранением занимаемых позиций, до сего времени пренебрежительно отвергавшееся Ханоем. «Две армии и две администрации» останутся действовать на юге.
Примерно в то же самое время от Никсона пришла телеграмма, дававшая мне указания, с чем мы все были согласны, по проведению решающей встречи с Тхиеу утром 22 октября. Мне следовало довести его до предела, но не до взрыва. То же самое я должен был сделать и с Ханоем. Самым лучшим выходом было бы отложить финальное соглашение на срок после дня выборов и сделать так, чтобы две вьетнамские стороны затихли на это время. Указания не излагали, как я должен все это сделать. (Они напоминали мне человека, который во время Второй мировой войны сказал, что метод, при помощи которого можно было бы решить проблему подводных лодок, состоит в том, чтобы нагреть океан и заставить их всплыть в кипятке на поверхность. Когда его спросили, как этого добиться, он ответил: «Я высказал вам идею, техническое решение за вами».) Но если указания Никсона не давали четко изложенного курса действий, они не оставляли сомнения в том, что соображения, связанные с выборами, все больше и больше толкают Никсона на то, чтобы отложить решение, а не ускорять его, как позже представят это его критики.
Более полезным было письмо от Никсона Нгуен Ван Тхиеу, составленное самим президентом. В нем Никсон повторил, что он считает соглашение в его нынешнем виде полностью приемлемым. И он добавил серьезное предупреждение, которое должно было оказаться весьма болезненным после всего того, что мы проделали в поддержку Нгуен Ван Тхиеу:
«Если Вы посчитаете соглашение неприемлемым на данный момент, а другая сторона захочет раскрыть необычные пределы, до которых она дошла, идя на уступки требованиям, которые перед нею выдвигались, то я предполагаю, что Ваше решение окажет самое серьезное воздействие на мои возможности обеспечить поддержку Вам и Правительству Южного Вьетнама».
Ничто во Вьетнаме не работает так, как можно было бы ожидать. Встреча с Нгуен Ван Тхиеу в 8 часов утра следующего дня, воскресенья, 22 октября, не привела, после зловещих предварительных заходов, к конфронтации. На самом деле, почти казалось, как будто Тхиеу разыгрывал мелодраму предыдущего дня для того, чтобы создать внешний вид независимости, который даст ему возможность согласиться с нами в самый последний момент. Тхиеу и Ня представляли вьетнамскую сторону, со мной был Банкер. Тхиеу вновь высказал свои ставшие уже знакомыми возражения по поводу соглашения. Он сосредоточил внимание на сохраняющемся присутствии северовьетнамских войск и на составе национального совета, – у которого не было функций, дающих право вето, и который, как оказалось, так никогда и не был создан. Я ответил на озабоченности Нгуен Ван Тхиеу пункт за пунктом и передал ему письмо Никсона. Тхиеу ответил с определенным достоинством, что для нас проблема заключалась в том, как закончить наше участие в войне; для него это было делом жизни или смерти его страны. Он должен учитывать не только условия соглашения, но и то, как оно будет воспринято народом Южного Вьетнама. Он в силу этого консультировался с руководителями национальной ассамблеи. Он также хотел услышать полный отчет от своих советников о нашей реакции на правки, которые они предложили. Он встретился бы с Банкером и мной вновь в 17.00, чтобы дать окончательный ответ.
Банкер и я покинули встречу обнадеженными. «Я полагаю, что мы в итоге сделали прорыв», – оптимистично телеграфировал я в Вашингтон. Я попросил Банкера отправить более полный отчет, поскольку я отправлялся в аэропорт с визитом в Пномпень. Банкер телеграфировал о том, что «мы оба ушли с впечатлением, что в итоге сделали прорыв. …Мы оба покинули встречу, будучи уверенными в том, что Тхиеу постарается найти выход из своих проблем». Работая над этим, Банкер также указал, что попытка Ханоя захватить как можно больше территории до наступления прекращения огня оказалась полным провалом. Он сообщил о наличии большой пропасти между возможностями противника и его намерениями. «Наш вывод состоит в том, что, несмотря на коммунистические директивы и усилия со стороны противника выполнить эти директивы, он не в состоянии сделать это эффективно и понес потери в ходе этих действий».
Для того чтобы другая сторона успокоилась, я отправил изворотливое послание в Ханой, что его ответ получен, когда находился в Пномпене. С ответом придется подождать до моего возвращения в конце дня.
Теперь, когда война подходила к концу, договоренности по Камбодже оказались самыми сложными, и гораздо менее безупречными из всех урегулирований.
Дела с Лаосом и Камбоджей решались в двух комплектах документов. Ханой занял позицию, заключающуюся в том, что в проекте соглашения по Вьетнаму он может брать на себя обязательства только в отношении собственных действий. Таким образом, он мог взять на себя обязательство вывести свои войска из Лаоса и Камбоджи. Что касается прекращения огня между воюющими сторонами или обеспечения обязательства по освобождению американских пленных, Ле Дык Тхо мог только обещать, что Ханой предпримет максимум усилий, чтобы убедить своих союзников. И он будет обещать эти максимальные усилия в форме письменного секретного понимания с нами, а не в тексте соглашения по Вьетнаму. Так, согласно статье 20 вьетнамского соглашения, Ханой обязуется вывести свои войска из Камбоджи и Лаоса и воздержаться от использования территории Камбоджи и Лаоса для военных операций против любой стороны, подписавшей данное соглашение, то есть Южного Вьетнама.
Секретные взаимопонимания оказались намного сложнее. Ханой был уверен в своем влиянии на союзника в Лаосе, на Патет Лао. Ле Дык Тхо в силу этого обещал добиться прекращения огня в Лаосе в течение 30 дней со дня прекращения огня во Вьетнаме и подписать понимание на сей счет. В том же, что касается Камбоджи, Ле Дык Тхо утверждал, что Ханой имеет меньше влияния на красных кхмеров. Он дал только общие устные заверения, что как только война прекратится в Лаосе и Вьетнаме, «не будет никакого смысла продолжать войну в Камбодже». После неоднократных усилий заполучить более четкое обязательство по прекращению огня в Камбодже, я смог добыть не более чем письменное подтверждение того, что Ле Дык Тхо сказал мне устно. Я решил надавить на Лон Нола, чтобы он предложил прекращение огня в одностороннем порядке, как только парижское соглашение будет подписано (что он и сделал), и предупредил Ле Дык Тхо, что, если красные кхмеры отреагируют новым наступлением, это будет «противоречить… постулату, на котором базируется это соглашение»8. Я был готов поставить на то, что войска Лон Нола при нашей скромной поддержке могли бы сдержать местных камбоджийских коммунистов, если северовьетнамские войска были бы выведены, а северовьетнамское проникновение прекращено. В действительности у нас почти не оставалось выбора. Дома не было бы никакой поддержки отказу от соглашения по Вьетнаму, которое возвращало бы наших пленных и вело бы к выводу северных вьетнамцев из стран Индокитая, просто из-за того, что прекращение огня в Камбодже было гораздо менее безупречным.
Я отправил Билла Салливана в Бангкок и Вьентьян, потому что он знал руководство Таиланда и Лаоса, проработав с ним, когда был послом в Лаосе. Он вернулся с их единодушным одобрением. По словам Салливана, Суванна Фума воскликнул: «Они потерпели полное поражение». Реакция тайского руководства была аналогичной. Но из-за нашей ограниченной помощи и двойственного урегулирования положения по Камбодже я посчитал, что обязан проинформировать Лон Нола лично.
Это была позорная встреча. Хотя у Лон Нола была подлинная причина для беспокойства, не было никаких мелочных придирок в духе Сайгона или же его надменности. Камбоджийцы, которые получали такую микроскопическую долю от ежегодной помощи, направляемой Сайгону, продолжали доверять нам. Лон Нол одобрил все, что мы делали, понимая, что его страна была единственной страной в Индокитае, не получившей конкретную дату установления прекращения огня, – хотя северные вьетнамцы были обязаны беспрекословно вывести свои войска. Лон Нол даже пообещал выступить с заявлением и выразить мощную поддержку соглашению, когда о нем будет объявлено.
Поездка в Пномпень в силу этого была болезненной, в каком-то смысле точно противоположной состоянию, которое я переживал во время моих сайгонских заседаний. Из всех руководителей, которые рассчитывали на нас, не было более обойденного, чем Лон Нол. Из всех жертв стремления Северного Вьетнама к гегемонии в Индокитае ни одна не сопротивлялась с величайшим национальным духом и не была брошена на произвол судьбы, как народ Камбоджи. В самом прямом смысле Камбоджа несла самое тяжкое бремя непримиримости наших внутренних дебатов. После того как наши войска были выведены из убежищ, те, кто осудил вторжение 1970 года, предприняли все от них зависящее для того, чтобы не допустить никакой эффективной помощи охваченной войной стране, как бы для того, чтобы наказать свободных камбоджийцев за то, что они не соответствуют понятию жертвы, которая им была определена. Аргумент о том, что мы не должны втягиваться в Камбоджу, побудил конгресс в 1971 и 1972 годах ограничить всю помощь Камбодже до жалких сумм в размере около 300 млн долларов (примерно 3 процента от всех наших расходов во Вьетнаме), установить потолок количества наших военных атташе, назначаемых на работу в наше посольство в Пномпене и запретить отправку военных советников. Действительно, даже нашим военным атташе было запрещено американскими законами посещать камбоджийские войска. Довод о нашей вовлеченности в Камбодже был обманчивым или основанным на ложной параллели с Вьетнамом. Северовьетнамские вооруженные силы на юге были чрезмерно растянуты, как это было на самом деле; Ханой не был в состоянии пополнять их; любое улучшение камбоджийских возможностей непременно оказывало бы на них большое давление. А «красные кхмеры» вначале были незначительными. Все, к чему привело наше самоограничение, оказалось в итоге тем, что бедная Камбоджа осталась со своими жалкими ресурсами один на один против непримиримого противника в Ханое, и это дало время кровавым местным «красным кхмерам» создать свои вооруженные силы для их финального завоевания. Этого не должно было случиться. Мы избежали возможности вооружить тех, кто был готов сопротивляться и мог бы втянуть северных вьетнамцев, – а не нас, – в войну на истощение. Каким бы ни было чье-то мнение о нашем изначальном вторжении, не так уж легко следовать логике тех, кто направлял свой гнев на независимость Камбоджи, а затем, как только северные вьетнамцы и «красные кхмеры» решились на завоевание, сделали невозможным эффективное сопротивление, направленное на сохранение этой независимости.