Сразу после моей катастрофической встречи с Нгуен Ван Тхиеу в воскресенье примерно в 8 утра по сайгонскому времени я телеграфировал Хэйгу, что у нас теперь два варианта. Я могу отправиться в Ханой, как было изначально запланировано, представить правки Сайгона, и мотаться туда и обратно (термин «челночная дипломатия» тогда еще не существовал), пока не получу согласие с обеих сторон. Второй вариант для меня состоял в том, чтобы немедленно вернуться в Вашингтон; Хэйг тем временем скажет Добрынину, что мы столкнулись с главными препятствиями в Сайгоне, которые мы обязаны в силу долга представить другой стороне во время очередной встречи с Ле Дык Тхо. Нам нужна советская помощь, чтобы Ханой оставался в сдержанном состоянии. Я рекомендовал: «Несомненно, я предпочитаю второй вариант, но предложил первый (поездку в Ханой) только для интеллектуальной завершенности».
Чем больше я думал об этом, тем менее привлекательной становилась поездка в Ханой. Я неизбежно окажусь в капкане почти ничего не дающих встреч; будет трудно обеспечить связь с Вашингтоном; трудно предугадать, каким домогательствам мы подвергнемся. В лучшем случае я буду в перелете, когда все взорвется. Для меня было важно вернуться в Вашингтон как можно скорее. По иронии – как выяснилось – в то время как Никсон, будучи в Вашингтоне, начал беспокоиться, что я могу отправиться в Ханой, я стал сильно беспокоиться в Сайгоне о том, что вопреки моим рекомендациям он может принять первый из двух вариантов и прикажет мне отправляться туда. До получения ответа на мое первое сообщение, в силу этого, я отправил другую телеграмму: «Я обдумал ситуацию, нет иного более приемлемого пути, кроме варианта лететь через Советский Союз, который должен быть выбран немедленно, с тем чтобы оказаться раньше следующего сообщения, которое должно было быть вручено в Париже в 23.00 сегодня, в воскресенье, по парижскому времени» (примерно 7 часов утра, понедельника, по сайгонскому времени, или через примерно 10 часов).
Телеграмма – от имени президента – должна была быть вручена в Париже для Ханоя и была предназначена притормозить все на достаточное время, чтобы дать мне возможность вернуться в Вашингтон, прежде чем Ханой взорвется. Она была следующего содержания:
«Президент отмечает с признательностью послание от премьер-министра Демократической Республики Вьетнам, которое удовлетворило все его вопросы в отношении Лаоса и Камбоджи, как и американских пленных.
Как известно стороне ДРВ, американская сторона предприняла огромные усилия в Сайгоне, Вьентьяне, Пномпене и Бангкоке для того, чтобы получить одобрение в отношении соглашения. Как также известно стороне ДРВ, американская сторона всегда придерживалась позиции, согласно которой она не может действовать в одностороннем порядке. К сожалению, трудности в Сайгоне оказались до некоторой степени намного сложнее, чем изначально предполагалось. Отдельные из них касаются дел, которые американская сторона имеет честь поставить перед стороной ДРВ.
Президент хочет, чтобы премьер-министр знал, что с учетом таких обстоятельств он попросил д-ра Киссинджера вернуться в Вашингтон немедленно для консультаций о дальнейших шагах, которые следует предпринять.
Президент должен указать, что нарушение конфиденциальности, совершенное стороной ДРВ в связи с данным Арно де Боршгрейву интервью, чревато значительной ответственностью за положение дел в Сайгоне.
Президент предлагает, чтобы сторона ДРВ не предпринимала никаких действий по отношению к общественности до тех пор, пока он не передаст более пространное послание с его соображениями, которое будет направлено в течение следующих 24 часов.
Американская сторона подтверждает свои обязательства по содержанию и основным принципам проекта соглашения».
На тот момент, когда, в том, что касалось нас, мы выбрали вариант с возвращением в Вашингтон и действительно проинформировали Ханой об этом факте, Белый дом ответил на мое первое сообщение. Никсон очень сильно возражал против варианта с поездкой в Ханой, которая даже в то время выдвигалась только «для интеллектуальной завершенности» и особой рекомендацией против такой поездки9. Поток телеграмм Хэйга от имени Никсона подчеркнул для меня глупость поездки в Ханой. Настроение нагнеталось по обе стороны Тихого океана. Я дал ответную телеграмму:
«В период, который сложился сейчас у нас, я считаю абсолютно необходимым перестать демонстрировать какую-то нервозность. Все должны излучать оптимизм и создавать впечатление, что мы очень близки к заключению соглашения. Если нас забросают вопросами, мы должны просто сказать, что технические детали всегда возникают на последней стадии переговоров. И если нас по-настоящему прижмут к стенке, нам следует сосредоточиться на вопросе о северовьетнамских войсках на юге. Любой ценой надо избегать превращения Нгуен Ван Тхиеу в объект публичного унижения, и не ради него, а ради нас самих. Если Тхиеу предстанет этаким злодеем, даже если в итоге преодолеем его возражения, все, что мы сделали за последние восемь лет, будет поставлено под сомнение.
Я полагаю, что через несколько недель мы сможем все довести до логического конца. Я попросил Банкера поработать с Нгуен Ван Тхиеу. Все разведывательные данные подтверждают, что он предпринимает активные подготовительные меры для прекращения огня. Поэтому вполне похоже на то, что уступит; особенно если мы останемся твердыми после выборов. С другой стороны, если он не уступит, по-прежнему существует хороший шанс того, что Ханой и мы сможем подписать соглашение, которое мы будем рекомендовать другим сторонам, чтобы они его приняли. Это даст Тхиеу возможность заявить, что его замучили, но, в конце концов, он сдался. Нам следует делать сугубо двустороннюю сделку только в самом крайнем случае».
Со временем неразбериха вокруг моей (теперь уже отмененной) поездки в Ханой была улажена, возникло новое противоречие, на этот раз по поводу моего предложения прекратить бомбардировки Северного Вьетнама. Мы дали понять северным вьетнамцам, что сделаем это за 24 часа до моего прибытия в Ханой. Я не считал, что мы могли не выполнить своего обещания и продолжали бы полномасштабные бомбардировки после того, как Ханой принял наши предложения. (Бомбардировки севера выше 20-й параллели должны быть прекращены, когда я прибыл в Сайгон.) С другой стороны, мне следовало знать, что прекращение бомбардировок перед выборами стало бы одной из болезненных тем для Никсона. Несмотря на его в целом высокое уважение в отношении Джонсона, он убедил себя в том, что прекращение бомбардировки в 1968 году представляло собой трюк избирательной кампании, направленный на то, чтобы лишить его в последний момент гарантированной победы. Никсон не переставал описывать ее своим соратникам как безответную чушь. Было бы слишком рассчитывать на то, что он повторит то, что выглядело аналогичным трюком. Он отклонил мое предложение, хотя согласился с тем, что невероятно было бы продолжать бомбардировки севернее 20-й параллели, когда выяснилось, что блокирует соглашение Сайгон, и когда мы оказались той стороной, которая не выполняет график.
По поводу моей поездки в Ханой и отношения к Нгуен Ван Тхиеу, Вашингтон и я соглашались и все-таки спорили изо всех сил. О прекращении бомбардировок было полное расхождение мнений, дискуссии, которые, как ни парадоксально, шли спокойно и закончились разумным решением. Никсон был прав. Я переборщил. Бомбардировки Северного Вьетнама севернее 20-й параллели, пресечение поставок, связанных с продолжением войны на юге, продолжались.
После не более чем трехчасового сна, в 8 часов утра, в понедельник 23 октября, я нанес прощальный визит Нгуен Ван Тхиеу, меня сопровождал Банкер. Это была печальная встреча. Я старался устранить горечь. Нгуен Ван Тхиеу, при всех его недостатках, был патриотом, который храбро сражался за независимость своей страны. И я считал важным не толкать его на принятие поспешных шагов и открытую конфронтацию. Я проинформировал Тхиеу о том, что запросил еще одну встречу с Ле Дык Тхо, чтобы представить предложения Сайгона. Я надеялся, что Тхиеу не станет тем временем участвовать в открытой полемике с нами. С нашей же стороны не будет открытой критики в адрес Нгуен Ван Тхиеу. Чтобы не возбуждать необоснованные надежды, я подчеркнул, что мы считаем проект соглашения хорошим и будем продолжать действовать в его рамках. Мы постараемся заполучить как можно больше предложенных правок, но не откажемся от основы проекта. Я закончил выражением уважения доблестному южновьетнамскому президенту как патриоту и солдату. И, тем не менее, я должен был сказать ему «с горечью», что, если война будет продолжена нынешними темпами еще на полгода, конгресс прекратит ее финансирование:
«Важно, чтобы все принесенные жертвы не оказались принесенными напрасно. Если мы продолжим нашу конфронтацию, вы добьетесь побед, но мы все потерпим поражение в итоге. Факт остается фактом, что в Соединенных Штатах вся пресса, СМИ и интеллектуальная элита заинтересованы в нашем поражении. Если я представлялся нетерпеливым в последние дни, то это по той причине, что я видел возможность выскользнуть из этого круга. …Я не пытаюсь вас уговорить, но хочу, чтобы вы поняли то, что мы пытались проделать. Если бы не то значение, которое мы придаем нашим отношениям, мы не были бы вынуждены придумывать новые планы – именно поэтому я уезжаю с ощущением чувства трагедии. Мы постараемся предпринять все от нас зависящее, а Банкер будет на связи с вами».
Нгуен Ван Тхиеу, намного спокойнее сейчас, в очередной раз сделал обзор своих возражений по соглашению. Он слегка смягчил их. Теперь он сосредоточился на усилении положений, касающихся демилитаризованной зоны (что было важно, потому что они оказывали воздействие на проникновение и усиление) и состава безвластного национального совета национального примирения и согласия (явно необоснованно). Тхиеу согласился с тем, что вопрос о северовьетнамских войсках на юге мог бы быть урегулирован де-факто путем не объявляемых выводов северовьетнамских войск. (Не имея согласия Ханоя на это, мы фактически будем свидетелями уменьшения северовьетнамских войск, если предложенное соглашение будет соблюдаться, а инфильтрация прекратится.) Нгуен Ван Тхиеу с достоинством даже согла