Моя пресс-конференция 26 октября подверглась осуждению как предвыборное ухищрение Никсона, направленное на то, чтобы усилить надежды на мир во время последней стадии президентской кампании. Невозможный «глафик», который и спровоцировал все это дело, принадлежал Ханою, а не нам. Еще в середине сентября я не видел никакой возможности завершить переговоры быстро. Благодаря именно сделанному в Париже предложению Ханоя от 8 октября, отказу от требования коалиционного правительства был достигнут прогресс на переговорах. Именно Ханой настаивал на подписании 31 октября как на условии урегулирования. Я соглашался с ним, чтобы использовать готовность Ханоя. И теперь именно Ханой, а не Соединенные Штаты, объявил о мирном соглашении. Никсон на этой стадии со всей очевидностью предпочел бы сохранять соглашение в секрете до времени после выборов и перед проведением финального раунда переговоров. Только после обвинений со стороны Ханоя, за две недели до президентских выборов, в отказе от мирного урегулирования администрация отреагировала.
В связи с тем, что Ханой предал все огласке, нам пришлось объявить о нашей позиции. Целью моей пресс-конференции было спасти от вьетнамской ненависти хрупкое соглашение, которое завершило бы десятилетие страданий. Мы с Никсоном договорились, что я должен дать ответ на передачу радио Ханоя. У меня было две цели. Одна состояла в том, чтобы заверить Ханой в нашей приверженности базовому соглашению, с остающимися открытыми возможностями вынесения на обсуждение предложенных Сайгоном правок. Вторая цель заключалась в передаче Сайгону сигнала о нашей решимости следовать выбранным нами курсом. Это было нелегко, так, чтобы при этом не представлять южных вьетнамцев выглядящими как единственное оставшееся препятствие на пути к миру, тем самым вызывая возобновление нападок со стороны наших критиков, которые раскалывали бы политическую структуру союзника. Никсон и я не обсуждали внутриполитические последствия. Одно указание Никсона на этот счет требовало от меня подчеркнуть тот факт, что условия, которые мы уже согласовали с Ханоем, были лучше того, на что был бы готов пойти Макговерн (что, разумеется, так и было). В любом случае возможность обратить внимание на этот момент так и не возникла.
Так случилось, что я впервые попал на национальное телевидение в самом конце первого срока президентства Никсона. До декабря 1971 года все мои пресс-брифинги, за исключением объявления о моей второй поездке в Китай, являлись сообщениями справочно-информационного порядка, что означало, что меня представляли как представителя либо Белого дома, либо Администрации Никсона, но никогда по имени. После того как «Вашингтон пост» нарушила правила о пресс-брифингах во время кризиса между Индией и Пакистаном, большая часть моих пресс-конференций велась в записи. Люди, отвечавшие за связь Белого дома с общественностью, однако, были убеждены в том, что мой акцент мог бы вывести из равновесия американского обывателя; они поэтому позволяли делать картинку, но без звука на моих записанных пресс-конференциях. 26 октября они, в конце концов, решили рискнуть и запустить передачу с моим произношением.
После моего возвращения из Сайгона я на самом деле боялся, что Ханой пойдет на разглашение, как только стало ясно, что подписание 31 октября, как было договорено в соответствии с «глафиком», не состоится. А посему я был готов. Мои сотрудники предложили ответы на наиболее вероятные вопросы, подсчитав, сколько раз я предупреждал Ле Дык Тхо, что с Сайгоном придется провести консультации, а также представив отчеты разведывательных сообщений о намерениях коммунистов захватить максимальное количество территории непосредственно перед прекращением огня. Я обсудил эти данные с Никсоном заблаговременно до моей пресс-конференции. Я собирался подтвердить приверженность базовому соглашению, настаивать на некоторых правках в его рамках, хотел заверить Ханой в нашей доброй воле и предупредить его против фундаментального пересмотра, а также подтвердить наше обязательство по скорейшему завершению соглашения. Я не стал говорить, с моментами импровизации, но мы обсудили мои общие темы. Высказав одну дополнительную просьбу бросить камешек в огород Макговерна (что я фактически не сделал), Никсон одобрил предложенный подход.
Вот слова, которых я придерживался. В своем вступительном слове я произнес фразу («мир близок»), которая будет преследовать меня с тех самых пор:
«Мы теперь услышали от обоих Вьетнамов, и совершенно очевидно, что война, которая велась в течение десяти лет, приближается к завершению, и это болезненный опыт для всех участников…
Мы считаем, что мир близок. Мы считаем, что соглашение уже близко к завершению, оно базируется на предложении президента от 8 мая и отдельных корректировках предложения от 25 января, которое справедливо ко всем сторонам. Неизбежно, что в войне такой сложности… могут возникать периодические проблемы в деле достижения окончательного решения, но мы верим, что к настоящему времени большая часть пути уже пройдена, а то, что остается преодолеть на пути к достижению соглашения, это всего лишь вопросы сравнительно меньшей важности, чем те, что были уже урегулированы».
Я отстаивал право народа Южного Вьетнама, «который так много страдал… который останется в той стране после нашего ухода», принимать участие в формировании мирной обстановки. Озабоченность их правительства заслуживает большого уважения. Мы будем настаивать на изменениях, но они подлежали урегулированию в короткий промежуток времени. Что касается американского народа, мы осознавали мучения, которые принесла эта война:
«Мы очень хорошо осознавали раскол и мучения, которые принесла эта война в нашу страну. Одна причина, по которой президент с таким вниманием относится к завершению войны путем переговоров и ее окончанию таким образом, который не противоречил бы нашим принципам, состоит в надежде на то, что акт установления мира может восстановить единство, которое когда-то было утрачено на определенных этапах этой войны, и так, чтобы это соглашение могло стать скорее залечивающим средством, а не источником нового раскола. Это остается нашей политикой».
А завершил я словами предупреждения в адрес как Ханоя, так и Сайгона:
«Нас не заставят пойти на соглашение до тех пор, пока все его положения не будут в порядке. Нас не увести в сторону от соглашения, когда его положения будут в порядке. А при таком подходе и при определенном содействии другой стороны мы полагаем, что сможем восстановить как мир, так и единство Америки очень скоро».
26 октября стал днем накала эмоций и сложных маневров. Меня больше всего волновало стремление сохранить соглашение. Если война будет продолжена, расколы в нашей стране будут углубляться без каких-либо основательных причин. Но мы не были уверены в том, что та и другая вьетнамская сторона вернется за стол переговоров. Нет сомнения в том, что на этом брифинге для прессы я вверял судьбу провидению. Драма фразы «мир близок» станет удобным символом двойственности правительства в сохраняющейся ожесточенной атмосфере вьетнамских дебатов, как и мои повторенные публично высказывания, которые я уже сделал сторонам на секретных встречах, о том, что попытаюсь завершить соглашение в ходе еще одной встречи. Справедливости ради по отношению к Никсону следует сказать, что он не был в курсе того, что я использую слова «мир близок». Это было лаконичное послание – слишком оптимистичное, как оказалось, – для сторон с нашей решимостью продолжать начатое; сигнал для Ханоя о том, что мы не отступаем, и Сайгону – что мы не сойдем с нашего пути.
И, несмотря на все порицания, обрушившиеся на это заявление позже, оно по существу было правильным, – хотя совершенно ясно, что, если бы пришлось сделать его сейчас, я бы использовал менее драматические слова. Переговоры возобновились 20 ноября (Ханой тянул почти четыре недели, прежде чем пошел на их возобновление). Прорыв, который разрешил все вопросы принципиального характера, произошел 9 января 1973 года; соглашение было парафировано 23 января. Специалисты по семантике, изучающие смысловое значение, могут спорить, будет ли на шестинедельные переговоры распространяться термин «близко». Факт остается фактом, но ожесточенная война была завершена в течение нескольких недель с момента этого заявления.
Главной проблемой было вернуть Ханой за стол переговоров. Как раз перед моей пресс-конференцией я послал телеграмму Банкеру, чтобы убедиться в том, что Нгуен Ван Тхиеу не взорвет все соглашение; Тхиеу должен придерживаться своих заявлений, которые созвучны моим. Я проинформировал Добрынина о своих намерениях. Как представляется, он считал, – без всяких указаний, – что после периода охлаждения переговоры могли бы возобновиться. Мы начали сумасшедшую активность с контактами, которые осложнялись частым отсутствием Никсона из-за поездок в рамках избирательной кампании. Я решил этот вопрос, отправив некоторые послания от себя лично и согласовав общее содержание писем от его имени по телефону. Затем мы смогли продолжить, и он был готов подписать текст по возвращении, когда тот был уже передан по электронной связи.
В довольно таинственной ноте позднее 26 октября от северных вьетнамцев была сделана попытка объяснить, почему они предали все огласке. Казалось, в ней содержится отказ от очередной встречи со мной, хотя без обычной воинственной риторики. В ней предлагалось, что «лучшим» (но отметьте, не «единственным») способом было бы подписать текст соглашения в его нынешнем виде. Но она заканчивалась двумя абзацами, в которых четко обозначалось, что Ханой мог бы, в конце концов, быть готов к продолжению переговоров:
«Изложив информацию о секретных встречах между Демократической Республикой Вьетнам и Соединенными Штатами, правительство Демократической Республики Вьетнам по-прежнему подтверждает, что лучшим способом быстро закончить войну, восстановить мир во Вьетнаме является проведение серьезных переговоров…