Сторона ДРВ продолжит переговоры с сохраняющейся доброй волей и серьезным подходом в интересах достижения скорейшего окончания войны, восстановления мира во Вьетнаме в соответствии с чаяниями вьетнамского народа, американского народа и народов мира. Это создаст благоприятные условия для установления новых отношений, основанных на равенстве и взаимном интересе между Демократической Республикой Вьетнам и Соединенными Штатами».
Но на следующий день, 27 октября, рупор Северного Вьетнама в Париже Нгуен Тхань Ле, кажется, пошел на попятную. Он сказал представителям прессы, что Ле Дык Тхо и Суан Тхюи примут меня снова, только если Соединенные Штаты готовы подписать октябрьское соглашение: «Если датой подписания будет 31-е, то, если 30 октября Киссинджер захочет встретиться с Ле Дык Тхо или Суан Тхюи, чтобы выпить шампанского в ожидании подписания, я полагаю, что реакция будет позитивной». Вместо «мир близок» Нгуен Тхань Ле предложил «мир на кончике пера». Мы отреагировали вместо этого на ноту Ханоя предыдущего дня, подтвердив свое предложение провести окончательные переговоры и пообещав полное прекращение бомбардировок через двое суток после урегулирования. Я направил копию китайцам.
Затем пришла советская нота, в которой Соединенные Штаты в мягкой форме обвинялись в отходе от согласованного графика и имелось в виду, что расхождения с Нгуен Ван Тхиеу могли бы быть улажены (Москва, конечно, имела опыт серьезных разногласий с правительствами стран, в которых дислоцировалась Красная армия). Мы подготовили ответ от имени Никсона (он проводил избирательную кампанию в Кентукки), подтвердив наше основное предложение и попросив Москву о помощи в деле возобновления переговоров. Мои сотрудники и я продемонстрировали, что выучили более удачные формулировки за 24 часа, прошедшие после моей пресс-конференции: в письме Никсона Брежневу говорилось о том, что цель достижения мира, безусловно, «вполне достижима».
И тут мы услышали информацию от Нгуен Ван Тхиеу. 28 октября в пространном и жалостливом меморандуме от Хоанг Дык Ня были отмечены расхождения между радиопередачей Ханоя и моей пресс-конференцией, с одной стороны, и, с другой, с тем, что было сказано Сайгону. В меморандуме утверждалось «удивление» в связи с разными сроками и графиками, раскрытыми Ханоем. (На самом деле Нгуен Ван Тхиеу знал очень хорошо о моих намерениях лететь из Сайгона в Ханой, это был план, отмененный тогда, когда он отверг все соглашение.) Пока Хоанг Дык Ня этим занимался, он повторял возражения Сайгона в связи с фразой «административная структура», которая, по его утверждениям, доказывала, что совет национального примирения и согласия был «завуалированным коалиционным правительством». Мы узнали, что Нгуен Ван Тхиеу разослал своих эмиссаров к нашим другим азиатским союзникам, чтобы изложить свои возражения в отношении соглашения. В результате возникло еще одно письмо от Никсона Тхиеу, в составлении которого президент принял личное участие. Никсон отважно указал, что моя пресс-конференция 26 октября отражала его собственные взгляды. Он подчеркнул, что не изменит курс после выборов:
«Точно так, как наше единство является важным фактором успеха, который до сих пор сопутствовал нам в ведении военных действий, оно также будет самой лучшей гарантией будущих успехов в ситуации, когда борьба будет продолжаться больше по политической линии. Если заметное движение в сторону расхождений между нами двумя будет продолжаться, то какой бы важной ни была основа поддержки со стороны США Вам и Вашему правительству, она будет разрушена. В этом отношении высказывания Вашего министра иностранных дел о том, что США ведут переговоры о капитуляции, не только наносят вред, но и являются несправедливыми и неверными.
Вы можете быть уверены в том, что мои решения в отношении финального характера мирного урегулирования никоим образом не мотивированы выборами в Соединенных Штатах, и Вам не следует питать иллюзии, что моя политика в связи с желательностью достижения скорейшего мира изменится после выборов».
В тот же самый день я добился, чтобы Билл Салливан продолжил работу над подготовкой технических протоколов по выполнению базовых соглашений. Я также попросил Хэйга направить директиву в Пентагон, чтобы там подготовились к перевозке важных материалов военного назначения, если операция «Повышение плюс» (наращивание запасов у Сайгона) будет возобновлена. (Я притормозил эти перевозки в Сайгон после того, как Нгуен Ван Тхиеу отклонил соглашение.)
30 октября настала вновь очередь Ханоя: нам было сказано, что наше предложение было внимательно изучено, ответ будет направлен позднее. Я посчитал это в целом обнадеживающим признаком: Ханой явно не хотел идти на новые переговоры до истечения им самим предложенного конечного срока 31 октября. Он потерял бы лицо, если бы согласился. Он, возможно, посвятит день 31 октября большой пропагандистской атаке на нас. Я сказал Холдеману, который ездил с президентом, что есть три варианта: Ханой отменит соглашение и прервет всякие переговоры, он будет придерживаться соглашения, но откажется от какого-то пересмотра на переговорах или он возобновит переговоры. Я считал последнее более всего вероятным, при наличии подходящего промежутка времени после предложенной даты подписания.
На следующий день – 31 октября – Пекин привел вновь очередной решающий довод, хотя и с присущим нюансом, который отличал его от его северовьетнамского союзника. В то время как Ханой возложил всю ответственность целиком и полностью на Соединенные Штаты, китайцы вновь всю свою самую сердитую риторику припасли для Сайгона, требуя, чтобы мы «положили твердо конец» поведению Сайгона. Более сложной была ссылка, со всей очевидностью связывающая наше вьетнамское поведение с нашими отношениями с Китаем. Если мы продлим войну и будем тянуть с переговорами, как говорилось в ноте, «тогда как должен народ расценивать заявления США относительно их готовности предпринять усилия для ослабления напряженности на Дальнем Востоке?»
Когда кто-то преисполнен решимости, единственным надежным курсом является непримиримость. Колебание просто ведет к усилению давления. Не было иной политики, – кроме мира во Вьетнаме, – к которой я был бы больше всего привержен, чем улучшение отношений с Пекином. Но мы не могли позволить, чтобы это было использовано против нас. Мы в силу этого направили жесткую ноту (как всегда с китайцами, неподписанный документ не на бланке с водяными знаками):
«Китайская сторона, рассматривая все беседы, которые она имела с американской стороной относительно уважения основных принципов, должна, несомненно, понимать, что США не могут относиться к союзнику как к марионетке. Это не соответствует ни реальности, ни принципу. Постоянное утверждение и публичное повторение со стороны ДРВ о том, что США являются полноправными хозяевами своих друзей, стало коренной причиной существующих трудностей. Американская сторона хотела бы напомнить китайской стороне о беседах между д-ром Киссинджером и премьер-министром, в ходе которых д-р Киссинджер выражал понимание и уважение щепетильному отношению к принцу Сиануку, дружественному руководителю, который стал гостем на китайской земле. Американская сторона обращает внимание на то, что ее проблемы с ее друзьями никак не легче и ее принципы ничем не отличаются».
В то время как мы сражались за сохранение соглашения, наша внутренняя полемика по Вьетнаму накалилась в очередной раз. Казалось, нам было суждено покончить с войной в таком же состоянии раскола, в каком она и велась все время. Раскрытие информации 26 октября через какое-то время ошарашенного удивления вызвало общенациональное ликование; подавляющее большинство нашего общества почувствовало огромное облегчение. В то же самое время горечь десятилетия так и не исчезла даже после окончания военных действий. Претендовать на почетный мир представлялось оскорбительным для многих наших критиков. Образовались две главные линии нападок: что все это было фальсификацией, предназначенной для того, чтобы помочь Никсону выиграть выборы (это все опросы общественного мнения показывали как полный абсурд); что те же условия были достижимы четырьмя годами ранее (это совершенно не соответствовало истине). Некоторые антивоенные критики с потрясающим лицемерием повторяли критику со стороны Нгуен Ван Тхиеу о несовершенстве соглашений, особенно в связи с расположением северовьетнамских войск. Они прессинговали в том плане, чтобы мы объявили в одностороннем порядке окончательную дату полного вывода наших войск. Они уже давным-давно отказались от прекращения огня, от ухода северных вьетнамцев из Лаоса и Камбоджи, от запрета на проникновение в Южный Вьетнам с севера, от продолжения оказания помощи Сайгону. Они заклеймили эти условия как образчики воинственности и хуже. А теперь, когда было достигнуто гораздо больше, они не могли признать, что, наверное, их правительство не было таким аморальным и глупым, как гласила их коллективная мудрость, наверное, у него была некая рациональная стратегия, в конце концов.
Джордж Макговерн выступил первым[137]. 29 октября он заявил на «Встрече с прессой» о том, что, дескать, он был «в недоумении по поводу того, что урегулирование наступает в завершающие часы этой кампании. …Мне действительно не совсем ясно, какие фундаментальные перемены произошли за последние несколько дней, что позволяет г-ну Никсону объявить теперь, что у нас есть урегулирование, перед тем как мы пойдем на выборы». Макговерн проигнорировал тот факт, что именно Ханой сделал это объявление. Он жестче отнесся к Нгуен Ван Тхиеу, чем к Ханою; он оставлял за собой право провести новые переговоры по любому соглашению, которое налагает какие-то обязательства на Соединенные Штаты по оказанию помощи Тхиеу после окончания войны[138]. К 5 ноября подозрения Макговерна укрепились в его сознании и перешли в некую уверенность. Вот что он сказал толпе в г. Молин, штат Иллинойс: