Особенный интерес у Цяо вызвала Камбоджа. Призвав вновь к прекращению огня в Камбодже, я подчеркнул, что американские и китайские интересы в Камбодже совпадали, потому что и мы, и они хотели видеть нейтральную, независимую Камбоджу, свободную от доминирования какой бы то ни было страны. Это он не оспаривал. Взамен он спросил, буду ли я готов встретиться с Сиануком во время моей следующей поездки в Китай (в то время она была запланирована на январь 1973 года). Я уклонился от такого конкретного вопроса, однако ответил в общих чертах, что мы не выступаем против Сианука при условии, что он будет в состоянии создать независимую страну:
«Я могу сказать вам сейчас на доверительной основе, что было бы возможно прийти к пониманию с премьер-министром, которое учло бы озабоченности принца Сианука. Если война продолжится в Камбодже, тогда мы сохраним нашу нынешнюю позицию. Но мы хотим не допустить, чтобы Камбоджа, если говорить напрямую… превратилась в придаток Ханоя. Кто бы ни сохранил ее лучше всего как независимую нейтральную страну, это соответствует нашей политике, и мы считаем, что это и в ваших интересах».
На следующий день, докладывая о разговоре Никсону, я повторил свое мнение о том, что после установления прекращения огня в Камбодже Сианук вновь станет определенным фактором и «может вернуться в подходящий момент».
То, что не удалось включить прекращение огня в Камбодже во вьетнамское соглашение, со всей очевидностью было одной из его трагедий. Но не должно быть никаких сомнений в том, в чем была загвоздка. Я постоянно оказывал давление на Ле Дык Тхо по вопросу об установлении прекращения огня в Камбодже. А отношение со стороны «красных кхмеров» было обобщено лучше всего не кем иным, как самим Сиануком: «В 1973 году [северные] вьетнамцы пытались убедить их пойти на переговоры с Лон Нолом, но для них это было слишком опасно. Тогда они должны были бы разделить власть, а они хотели властвовать одни. Они заполучили ее в 1975 году»[143]. Мне было бы интересно встретиться с Сиануком для организации прекращения огня, но переговоры с ним не могли бы привести к успеху до тех пор, пока он был номинальным главой коммунистических войск, настаивающим на полной победе. Моя следующая поездка в Пекин, состоявшаяся, в конечном счете, в феврале 1973 года, была самой ранней возможностью для организации такой встречи. (Как оказалось, Сианука не было там на тот момент.) Как свидетельство нашего отношения и его восприятия китайцами, Чжоу Эньлай попросил нас позаботиться о безопасности Сианука в свете слухов о заговоре против принца во время его зарубежных поездок. Мы с готовностью согласились. (Мы также организовали позже безопасный отъезд матери Сианука из Пномпеня в Пекин.)
Подлинное решение, включающее возвращение Сианука, требовало баланса сил и перспективы прекращения огня – как это было во Вьетнаме и Лаосе. Не было никакой возможности для того, чтобы Сианук мог возобновить свою балансирующую роль периода до 1970-х годов, до тех пор, пока оставалось только две партии, которые надо было уравновешивать. Как ни парадоксально, но Сианук нуждался в каких-то некоммунистических силах для того, чтобы выжить в Пномпене. Имея перспективу достижения полной победы, кровавым «красным кхмерам» он был бы совершенно не нужен. Начиная с весны 1973 года мы пытались добиться возвращения Сианука на основе прекращения огня. Мы этого хотели; «красные кхмеры» отказывались. Есть документы, подтверждающие (как я продемонстрирую это со всей очевидностью в следующей книге), что мы были готовы, на самом деле стремились, к возвращению Сианука при такого рода обстоятельствах, и что даже начались переговоры на сей счет. Переговоры 1973 года закончились из-за затребованного конгрессом прекращения наших бомбардировок в середине года; на тот момент, будучи уверены в победе, красные кхмеры потеряли всякий интерес к переговорам – и роль Сианука как балансира была обречена.
Моя встреча с Ле Дык Тхо утром понедельника 20 ноября стала первой после состоявшегося 12 октября 16-часового марафона и его эмоционального завершения. Перерыв не пощадил ни одного из нас. Для группы людей, так болезненно подозрительно относящихся к своим коллегам по ханойскому политбюро, Ле Дык Тхо, должно быть, представлялся виновным в непростительном грехе обманутого коварным капиталистом. Опираясь на наше принятие проекта мирного договора, северные вьетнамцы приступили к операциям по захвату территорий. То же самое делал юг. Север понес страшное наказание и, не исключено, невосполнимые потери, когда вывел из подполья свои кадры. Мы воспользовались установленной самим Ханоем конечной датой 31 октября для того, чтобы вырвать у него уступки, которых Ханой, следуя своей обычной переговорной практике, не сделал бы в течение многих месяцев, если вообще когда-либо сделал, и мы совершили это только для того, чтобы северные вьетнамцы в конце всего процесса выдали еще одну серию требований неуточненного масштаба. Я поверил Добрынину, когда он сказал мне, что северные вьетнамцы очень сердиты.
С другой стороны, наша ситуация тоже была далеко не блестящей. Как я и предвидел, когда общие параметры соглашения стали известны, все то, что оставалось от поддержки со стороны конгресса продолжению войны, полностью испарилось. Я всегда считал, что это было заложено в предложении Ханоя от 8 октября. Как только стало ясно, что он улучшил условия, выдвинутые нами 25 января и 8 мая 1972 года, мы утратили всяческую поддержку со стороны общественности и конгресса, даже при том, что еще ничего не подписали. Одна из резолюций конгресса, урезающая финансирование, при условии освобождения Ханоем наших пленных, несомненно, была бы принята, как примерно и случилось в начале 1972 года.
Моя пресс-конференция с «близким миром» предотвратила наше паническое бегство. Но решение публично признать почти готовое соглашение, а не дезавуировать его привело к тому, что мы оказались под давлением, как только переговоры возобновились. Никсон полагал, что наши возможности значительно сократились из-за моей пресс-конференции; я придерживался мнения о том, что предложение Ле Дык Тхо от 8 октября стало поворотным моментом, и что, коль скоро оно было сделано, у нас оставался единственный выбор между тем, чтобы взять в свои руки ход событий, выйдя с собственной программой, или оказаться в ситуации, когда конгресс неумолимо обрежет финансирование. Возможно, доля истины была в восприятии ситуации как Никсоном, так и мною. Тот факт, что мы оба считали, что у нас не остается никаких вариантов, – хотя и по разным причинам, – сильно давил на нас.
Опасения в отношении поведения конгресса основывались не на интуиции, а на фактах. 27 ноября Лэйрд сказал мне, что нет возможности «продолжать это дело прямо сейчас». Он основывал свое суждение на встречах с сенаторами и членами палаты представителей за прошедшие выходные. Лэйрд подтвердил этот вывод на встрече с Никсоном, созванной с объединенным командованием начальников штабов 30 ноября. Ему не возразил ни один из начальников штабов, это подтвердил сам Никсон, который предположил, что прекращение помощи состоится в течение двух недель после начала работы конгресса. По оценкам Джона Лемана, ответственного за связь с конгрессом в моем аппарате, мы утратили в общей сложности три голоса в избранном в ноябре новом сенате, значение чего вырастет из-за снижающегося влияния председателей ключевых комитетов, выходцев с юга. Какими бы ни были причины, мы стояли перед кошмаром, которого я опасался с лета: проведения переговоров с учетом конечного срока возобновления работы сената при отсутствии какого-то дополнительного рычага воздействия на Ханой, чтобы удержать ситуацию под контролем.
При таких для нас малопривлекательных перспективах Ле Дык Тхо встречал меня 20 ноября у дверей резиденции в Жиф-сюр-Иветт. Поскольку о нашей встрече было объявлено 17 ноября, пресса была в полной боевой готовности. Они отслеживали как резиденцию посольства, так и северовьетнамскую территорию. Мне удалось оторваться от преследования с помощью бесстрашного французского мотоциклетного эскорта. (Почему я захотел подвергнуть риску нашу безопасность в маневрах на высоких скоростях, сейчас не могу вспомнить; наверное, ритуал секретных встреч вошел уже в привычку, хотя о них уже стали объявлять заблаговременно.) Все было напрасно. Ле Дык Тхо не делал попыток уйти от преследования, поэтому, когда я прибыл, то обнаружил журналистов и фотографов многих национальностей, собравшихся толпой по другую сторону улицы. Они должны были оставаться все шесть часов, пока шла встреча, и возвращаться на все последующие встречи – еще пять дней в ноябре, 13 дней в декабре и четыре дня в начале января. Дом художника Леже стоял особняком, он был окружен большим садом, закрытым высоким забором. Журналисты соорудили леса через дорогу от дома так, что фотографы могли смотреть вниз через стену на сад и – с надеждой, но напрасной – на собственно и сам дом. Несмотря на холод, дождь и снег парижской зимы, будучи сами свидетелями нарастания во всем мире надежд на нашу борьбу, направленную на прекращение этой ужасной войны, они в одиночестве дежурили, не давая никакой конкретной информации, не имея возможности увидеть больше, чем мои прибытия и убытия, или временами видя Ле Дык Тхо или меня гуляющими по саду во время перерыва. Не было никаких брифингов, несколько фотографий Ле Дык Тхо со мной вместе, поскольку обычно нас встречал у двери кто-то из нижестоящих членов делегации, а обе делегации приезжали и уезжали отдельно.
Для того чтобы снять напряжение, я привез кое-какие подарки для Ле Дык Тхо и Суан Тхюи. Ле Дык Тхо получил несколько иллюстрированных книг из Гарварда, чтобы подготовить его, если он когда-либо примет мое предложение провести курс марксизма-ленинизма там, а также ручку и карандаш, предназначенные для подписания соглашения. Суан Тхюи я подарил книгу с картинками об Америке и стеклянную голову лошади из Стюбена в знак его известной любви к скачкам. Этот жест не смог подсластить пилюлю в нашей встрече. Ле Дык Тхо стартовал долгим рассказом о доброй воле Ханоя и двуличии США, не сумевших придерживаться «гла