фика». Читая по подготовленному тексту, он предупредил нас о попытках оказания давления на Северный Вьетнам; пожаловался на то, что в то время как Северный Вьетнам был много раз обманут французами, японцами и американцами, он никогда не был обманут так, как это случилось на сей раз. (Это было сказано почти что с восхищением!)
Ответил я правдиво, сказав, что предыдущие четыре года проволочек со стороны Ханоя не подготовили нас к неожиданной готовности Ханоя все уладить в октябре. Я зачитал Ле Дык Тхо многие мои прежние оговорки о том, что соглашение требует согласования как с Вашингтоном, так и с Сайгоном. Я сослался на трудности, вызванные интервью для де Боршгрейва (говоря, как я сказал, «как некто, кто недавно сам стал жертвой интервью»). Настало время думать о будущем и заключить соглашение. Это была пылкая речь, немедленное воздействие которой было усугублено тем, что я тут же выдвинул все 69 правок, запрошенных Сайгоном. Это оказалось крупной тактической ошибкой. Список был таким абсурдным, он настолько выходил за рамки того, что мы говорили как публично, так и в приватном порядке, что это должно было бы усилить намерение Ханоя встать в позу и столкнуть нас с конечными сроками, которые мог бы установить конгресс. Я выдвинул их для того, чтобы избежать обвинения в том, что мы были неразборчивы в отстаивании озабоченностей Сайгона – и облегчить задачу получения согласия от Нгуен Ван Тхиеу. Как всегда случается, когда человек действует для записи в истории, мы не добились ни того ни другого. Поскольку не было никакой возможности заполучить так много правок, – как мы и предупреждали Тхиеу, – любую из них, которую мы не отстояли, он мог использовать для демонстрации нашего недостатка бдительности и как очередной предлог для проявления неуступчивости. И коль скоро мы начали процесс отступления, мы подтолкнули Ханой к затягиванию для того, чтобы посмотреть, какие еще уступки могли бы последовать.
Первая реакция Ле Дык Тхо была предсказуемой. Он заявил, что, если эти правки представляются как ультиматум, война продолжится еще четыре года. Он затем попросил сделать перерыв на ночь для изучения наших предложений. Один день переговоров истек без какого-либо продвижения вообще, а часы стали работать против нас.
Когда мы встретились вновь во второй половине дня 21 ноября, Ле Дык Тхо подчеркнул очевидное: правки, на которых я настаивал, не были просто «техническими», а были по существу, и их было не несколько, а много. Он отклонил подавляющее большинство и принял несколько правок технического порядка. Неприятнее всего, что он сам начал требовать внесения изменений. Он отозвал жизненно важную уступку, что американские пленные будут освобождены без увязки с освобождением Сайгоном гражданских пленных вьетконговцев. Появились сообщения в прессе, основанные на утечках из Пентагона, о том, что гражданские технические работники могут оказывать содействие южным вьетнамцам после ухода наших военных, поэтому Ле Дык Тхо теперь добавил требование о том, чтобы все американские гражданские технические специалисты были выведены вместе с нашими военными силами. Он настаивал на северовьетнамском переводе понятия «административная структура». Все это было в духе старого упорного торга на переговорах; именно из такого материала и составляются тупики. Совершенно ясно, что это был уже не тот Ле Дык Тхо прошлого лета, без устали стремящийся к урегулированию. К счастью, его поведение также не было оскорбительными военными действиями предшествующих трех лет. Как минимум Ле Дык Тхо оставлял все возможности открытыми. Он мог решать все быстро, но он также мог отложить все с нами на очень неопределенный срок.
Последняя перспектива совершенно не волновала трех южновьетнамских дипломатов, которых Нгуен Ван Тхиеу назначил приглядывающими за мной: послы Сайгона в Вашингтоне, Лондоне и на парижских переговорах все находились в Париже. Я информировал их каждый вечер в своей резиденции. Их инструкции были весьма просты. Они были уполномочены принять капитуляцию Ханоя по всем 69 правкам, предложенным изобретательным Хоанг Дык Ня. У них не было полномочий рассматривать меньше или обсуждать любые компромиссы или использовать какой-то иной альтернативный язык. Ханой держал открытым вариант, настаивая на октябрьском тексте, зная, что каковы бы ни были его заслуги, Нгуен Ван Тхиеу не будет в состоянии пережить унижение получить отказ от каких бы то ни было правок вообще. Сайгон настаивал на всех своих встречных предложениях, многие из которых были выдвинуты с единственной целью унизить ненавистного противника с севера. Мы оказались в водовороте десятилетних страстей вьетнамской гражданской войны, и стояли перед лицом неизбежной вспышки собственных конфликтов у себя дома.
На продлившемся три с половиной часа заседании 22 ноября я в силу этого вернулся к вопросам по существу, отмежевываясь по ходу дела от сайгонской позиции, – и опасаясь нарваться на риск возобновления дилеммы, с которой мы столкнулись в октябре. Под предлогом прохождения по всему соглашению параграф за параграфом, я отбросил многие из менее важных придирок со стороны Сайгона и сократил наши требования до тех, которые Никсон объявил существенными в своем письме Нгуен Ван Тхиеу от 8 ноября, которые я конкретизировал в своем меморандуме в Сайгоне 14 ноября. Речь шла об уточнении перевода фразы «административная структура» при описании национального совета. Говорилось об укреплении положений об уважении демилитаризованной зоны, о нахождении какого-то решения проблемы северовьетнамских войск на юге. В дополнение мы хотели ввести прекращение огня в Лаосе по времени ближе к прекращению огня во Вьетнаме (сейчас оно определялось на 30 дней позже), чтобы установить механизм международного контроля на занятых местах в то время, когда прекращение огня вступало в силу, и уточнить дальнейшие положения о поставках вооружения в Южный Вьетнам.
Ле Дык Тхо играл в кошки-мышки. В ответ на мои просьбы он согласился с менее жестким положением по замене вооружений. Оно звучало так: оружие, «срок работы которого истек или которое сломалось», может быть заменено. Теперь он разрешил нам добавить слова «было уничтожено» или «было использовано», как в Женевском соглашении 1954 года. «Это означает, что имеет право ввозить вооружения». Однако гибкость была больше внешней, чем реальной, так как Ле Дык Тхо сохранял свои требования, чтобы пленные вьетконговцы были освобождены в то же самое время, что и американское военнопленные, и что американские гражданские специалисты должны быть выведены вместе с вооруженными силами США. С такими темпами мы остались бы в Париже всю зиму.
Тем временем Вашингтон дал о себе знать. Отношения между Никсоном и мной оказались сейчас настороженными и напряженными. Я знал о его убежденности в том, что моя пресс-конференция 26 октября ослабила наши переговорные позиции. Это было правдой, – хотя я считал, что она спасла переговоры и сплотила общественность. В любом случае, сейчас все это не имело никакого значения; нам приходилось иметь дела с нынешней ситуацией. Скрывшийся в Кэмп-Дэвиде, в окружении только специалистов в области пиара, Никсон по-прежнему был обижен до чертиков, а это приводило к самому темному и, возможно, самому злобному состоянию его умонастроения за все его президентство. Никсон теперь отправил звучавшее жестко указание, совершенно четко обозначенное «не директива – для возможного использования с северными вьетнамцами». Оно выглядело следующим образом:
«Президент очень разочарован тоном, равно как и содержанием последней встречи с Ле Дык Тхо. В данных обстоятельствах, до тех пор, пока другая сторона не демонстрирует такую же готовность быть разумной, какую показываем мы сами, я приказываю вам прекратить переговоры, и мы тогда должны будем возобновить военные действия до тех пор, пока другая сторона не станет готовой к переговорам. Они должны избавиться от мысли, которую они, как представляется, вынашивают, о том, что у нас нет иного выбора, кроме как пойти на урегулирование на их условиях. Вы должны проинформировать их прямо и недвусмысленно о том, что у нас есть другой выбор, и, если они будут удивлены, что президент предпримет жесткие меры, которые он предпринимал перед московской встречей на высшем уровне и перед выборами, они это поймут, особенно сейчас, когда у нас уже прошли выборы, он предпримет любые меры, которые посчитает необходимыми для защиты интересов Соединенных Штатов».
Еще одно сообщение от Холдемана рекомендовало, чтобы я продемонстрировал более суровый вид на следующей телевизионной картинке с Ле Дык Тхо. Другими словами, на улыбки в Париже из Кэмп-Дэвида смотрели хмуро. Я знал из своего опыта, что жесткая риторика не всегда является показателем президентских намерений, а угрозы казались преждевременными всего лишь после двух суток переговоров. Поэтому я воспользовался тем, что было особо упомянуто, что это сообщение не является этакой директивой, и попытался продолжить переговоры.
23 ноября во время очередного 6-часового заседания я сосредоточился на условиях, касавшихся демилитаризованной зоны, с тем чтобы создать правовой барьер проникновению с севера. Ле Дык Тхо предложил псевдоуступку по демилитаризованной зоне в обмен на изменения в других частях соглашения, особенно в политическом разделе, в отношении пленных и американских технических специалистов. Ле Дык Тхо предложил, чтобы мы согласились с фактическим выводом некоторых их войск из самых северных районов Южного Вьетнама в ответ на освобождение политических заключенных. Он отказался назвать нам количество выводимых войск, отклонив мое предложение о цифре в 100 тысяч человек, и ни за что не хотел зафиксировать это обещание в письменном виде. Я расценил этот пакет как значительное ухудшение октябрьского документа, поскольку отступление по статье относительно пленных уравновешивалось всего лишь расплывчатыми обязательствами – в форме некоего «понимания» – вывода не уточненного количества северовьетнамских войск на короткое расстояние через демилитаризованную зону