Утром 30 ноября, как он сказал Нгуен Пху Дыку, Никсон встретился с Лэйрдом и объединенным командованием начальников штабов. По оценкам Лэйрда, конгресс обязательно проголосует за прекращение финансирования.
Мы направили послание в Ханой 27 ноября со словами, что предпримем максимум усилий 4 декабря и, демонстрируя нашу добрую волю, сократим наши воздушные операции над Северным Вьетнамом. Президент по моей рекомендации приказал на 25 процентов сократить количество наших вылетов. Наверное, это было ошибкой. Я не могу припомнить ни одного примера, когда северные вьетнамцы ответили бы жестами односторонней сдержанности. Вероятнее всего, они воспринимали такие действия как вызванные слабостью. Реакция Ханоя 30 ноября в любом случае включала принятие во внимание этого жеста, отвергая при этом его: Северный Вьетнам считает необходимым указать на то, «что ведущиеся до сего времени массированные воздушные налеты США против Демократической Республики Вьетнам, особенно самолетами В-52, на самом деле не сокращались». Во всем остальном Ханой обвинял в тупике полностью действия американской и южновьетнамской сторон. Мы дали ядовитый ответ в тот же день:
«Как США постоянно отмечали, одностороннее представление ДРВ причин нынешних трудностей не вносит вклад в быстрое урегулирование войны. …Явно, что обе стороны окажутся в такой ситуации, когда придется выбирать между скорейшим миром или продолжением конфликта с непредсказуемыми последствиями. США предпримут максимум усилий, но это не приведет к успеху без аналогичных усилий со стороны ДРВ».
Оказавшись перед надвигающимся проявлением недовольства со стороны конгресса, будучи зажатым между двумя непримиримыми вьетнамскими сторонами, которые набили руку на том, чтобы извести друг друга, подвергшийся нападкам в СМИ в связи с утечками о том, что мои позиции как переговорщика очень шаткие, я оказался не в очень блестящем положении, чтобы возобновить переговоры 4 декабря.
Казалось, не было большого смысла начинать новый раунд переговоров 4 декабря повторением наших бесплодных обменов, особенно до того, как число членов двух делегаций возросло за счет технических специалистов с обеих сторон. Я в силу этого предложил в телеграмме, чтобы Ле Дык Тхо и я начали раунд с еще одной попытки откровенного разговора в узком составе и в приватном порядке. Ханой принял это и предложил наше первое место встречи в доме № 11 на рю Дарте. То, что произошло между Ле Дык Тхо и Суан Тхюи, с одной стороны, и Хэйгом и мной, с другой, можно было бы назвать по-всякому, но о слове «откровенный» нельзя было даже подумать. В отличие от привычной настойчивости, чтобы я начал выступать первым, Ле Дык Тхо приступил к вступительному заявлению, вернувшись к страстной риторике наших более ранних встреч. Он обвинил нас в попытке усилить то, что он назвал «марионеточной администрацией» Сайгона. Он раскритиковал отказ освободить вьетконговских политзаключенных, – что принял в октябре. Он повторил эпическую историю северовьетнамской устойчивости к военному давлению. В своем ответе на слова Ле Дык Тхо я попытался передать нашу искреннюю приверженность миру – дело, которое всегда оказывалось бесполезным в прошлом и точно таким же оно стало и сейчас:
«Специальный советник прибег к своей привычной тактике, обвиняя нас в предполагаемой недобросовестности и злонамеренности. Есть время для подозрительности, но есть время и для понимания. Какова реальная ситуация, если посмотреть? Я открыто признал (26 октября) нечто, что вы вообще никогда не признавали: что вы сделали важное предложение в октябре. Если специальный советник отвлечется на несколько минут, он признает, что тогда это было большим искушением, и нам многие советовали, чтобы мы прекратили переговоры и обвинили вас в недобросовестности. Мы отвергли этот совет и оказались в невыгодном положении с точки зрения общественности ради сохранения импульса в направлении мира и, совершенно искренне, чтобы побудить другие участвующие вьетнамские стороны действовать с большей скоростью. …Вы сделали важное предложение 8 октября. Что бы вы сделали, если бы я сказал, что должен отправиться в Сайгон и обсудить его, и мы не смогли бы встретиться в течение еще двух или трех недель. Вы знаете, что было бы гораздо легче потратить еще много месяцев. Искушение было велико. Мы же намеренно согласились с ускоренным графиком, очень хорошо зная, какими рисками все это чревато. Рисками для нашей страны, поскольку вы получали бы возможность делать то, чем сейчас занимаетесь, и личные риски для всех участников. Посему вы должны понимать, что, когда обвиняете нас в недобросовестности, это чрезвычайно оскорбительно для нас. …С учетом того, что нам удалось получить, было бы исторической трагедией, историческим абсурдом, если бы мы не смогли заключить соглашение. Если мы проанализируем соглашение, исходя из того, кто и что каждый должен делать, из конкретных обязательств, то мы уже урегулировали почти все. Поэтому осталось не так уж много, что еще надо обговорить. Или мы решим все на этой неделе, или мы никогда не достигнем урегулирования.
Вот так все представляется нам. Я знаю, что для вас все выглядит по-иному. Я уверен, что мы можем потратить всю неделю на дискуссии по вопросам истории, доброй воли и серьезности намерений. Мы предпримем максимум усилий. Вы можете посчитать это недостаточным. Я на самом деле полагаю, что мы можем все уладить очень быстро. У нас есть два плана, один на случай войны, один на случай мира. Нет смысла давать вам наш план на случай войны. Мы говорили об этом довольно часто. Позвольте мне рассказать вам о нашем плане на случай мира».
План состоял в том, чтобы урегулировать остающиеся вопросы в течение двух дней, то есть к вечеру 5 декабря. Утром после заключения соглашения вице-президент Агню в сопровождении генерала Хэйга отправились бы в Сайгон, чтобы проинформировать Нгуен Ван Тхиеу. В течение двух суток мы прекратили бы все бомбардировки Северного Вьетнама. Мы могли бы подписать соглашение не позднее 22 декабря. И я представил сокращенный вариант минимальных правок, на которые мы бы согласились пойти.
Но, как и во время всех предыдущих случаев, Ле Дык Тхо оказался совершенно не тронут красноречием; он был специалистом по сохранению баланса сил; он не мог быть тронут словами, когда видел, что баланс сдвигается в его сторону. В свою очередь, он включился в одну из своих сводящих с ума схваток красноречия. Он призвал меня предпринять «большое усилие»; он пообещал, что сам предпримет «усилие». Когда он повторил это довольно часто, я спросил, распространяется ли и на него этот эпитет. Нет, ответил этот стойкий приверженец из ханойского политбюро, потому что недавно он предпринял «большое усилие», а я только в ответ предпринял «усилия». И чтобы я не ошибся, он повторил: «Мы уже предприняли большие усилия и исчерпали все наши возможности. [Нам] осталось только предпринять небольшое усилие».
Итак, во второй половине дня 4 декабря две наши делегации встретились снова – на этот раз на новом месте, выбранном северными вьетнамцами, в Сент-Жемме, примерно в часе езды к западу от Парижа. Мое утреннее выступление явно не произвело никакого впечатления. Ле Дык Тхо даже не сделал ни малейшего усилия, он вообще ничего не предпринимал. Он взял слово и сурово осудил нашу тактику. Затем он отверг все наши предложения из утреннего закрытого заседания. Пока он занимался этим, он также отклонил 9 из 12 поправок, которые принял во время предыдущих заседаний в ноябре. В то же самое время он сохранил все свои требования относительно внесения поправок в октябрьское соглашение. Я доложил президенту в таких словах:
«Он отклонил каждую поправку, которую мы просили принять, попросил внести правку по гражданским заключенным, потребовал вывода американских гражданских лиц из Южного Вьетнама, тем самым сделав невозможным сохранение в боевом порядке вьетнамских военно-воздушных сил, а также отозвал некоторые уступки, сделанные на прошлой неделе. Короче, мы остались бы с соглашением, значительно уступавшим тому, с которого мы начали работу. Я прямо сказал ему, что его подход не дает основы для урегулирования. В ходе последовавшего диалога Тхо твердо стоял на своей непримиримой позиции. Единственной предложенной им альтернативой его выступлению во второй половине сегодня было возвращение к октябрьскому соглашению в буквальном смысле слова без каких-либо правок с обеих сторон».
Я не считал, что Ле Дык Тхо осмелится выдвинуть такие предложения, если он не хотел пойти на риск срыва переговоров. Вернувшись в резиденцию посольства, мои коллеги и я провели несколько часов, размышляя над записями встреч, пытаясь отделить какие-то лучики надежды от неких туманных формулировок. Мы не могли ничего обнаружить. Мы оккупировали всю резиденцию посла, поскольку посол Уотсон ушел в отставку, а его преемник (Джон Ирвин) еще не занял свой пост. Сотрудники делегации как угорелые переделывали документы; секретари подбирали материалы. Столовая оставалась открытой большую часть каждой ночи, обеспечивая превосходное питание, которое поглощалось в мрачном унынии.
В ту первую ночь я пришел к выводу, что единственной надеждой на то, чтобы избежать коллапса, стали бы послания Москве и Пекину с информацией коммунистических покровителей Ханоя о перспективах, которые их ожидают. Я попросил Дика Кеннеди, оставшегося на хозяйстве в моей канцелярии в Вашингтоне, сказать Добрынину, что мы приближаемся к ситуации, сравнимой с ситуацией в мае прошлого года, требующей точно такой же реакции. Чтобы дать Москве время для того, чтобы ее влияние сделалось ощутимым, я попросил Ле Дык Тхо 5 декабря отложить на сутки встречу, запланированную на вторую половину этого дня, «из-за серьезной ситуации, сложившейся после заседания 4 декабря».
В своем докладе Никсону я объяснял, что не представляю себе, как мы могли бы принять возвращение к октябрьскому тексту (не говоря уже о принятии самого худшего, как предложил Ханой). Хотя я считал соглашение хорошим в то время, прошедшие события превращали принятие его в фиаско. Если бы мы не смогли реализовать ни одной поправки, запрошенной Сайгоном (или, что еще хуже, приняли бы менее приемлемое соглашение), это было бы равнозначно развалу южновьетнамского правительства. И, что хуже всего, «это лишило бы нас какой бы то ни было возможности отслеживать выполнение соглашения, потому что, если коммунисты узнают, что мы готовы пойти на уступки и отступить, они также будут знать, что у нас нет возможности реагировать на нарушения».