Таким образом, у нас оставался один-единственный выбор – продолжать курс, содержащий риск срыва переговоров. Существовали две реальные возможности. Первая, мы могли отбросить все дополнительные просьбы и подписать соглашение с двенадцатью правками, с которыми северные вьетнамцы согласились в ноябре. Вторая, мы могли бы упорно пытаться найти отдельные дополнительные поправки, запрошенные Нгуен Ван Тхиеу, сократив их до двух: убрать слова «административная структура» и включить какое-то положение, которое лишало бы Ханой юридического права вмешиваться во внутренние дела Южного Вьетнама. «Если, что представляется совершенно невероятным, другая сторона согласится с таким пакетом, мы получили бы значительное изменение как в политической, так и в военной области. Таким образом, этот дополнительный раунд был бы оправдан, и мы оказались бы в более сильном положении в противостоянии с Сайгоном, хотя наши проблемы по-прежнему были бы громаднейшими». Я склонялся ко второму курсу. Однако предупредил президента о том, что Ханой почти со 100-процентной вероятностью отвергнет и тот, и другой подход:
«Главный вопрос состоит в том, что Ханой со всей очевидностью решил воздвигнуть против нас фронтальную преграду, подобную той, с которой мы столкнулись в мае этого года. Если это так, то они играют на нашем нежелании делать то, что необходимо. Они добиваются 100-процентной победы скорее через наш раскол с Сайгоном или в расчете на наш внутренний крах, чем идти на риск продолжения переговоров по урегулированию. Это основной вопрос; остальное – это тактика. Если бы они хотели урегулирования сейчас, я мог бы выйти с приемлемыми формулировками и не стал бы беспокоить Вас. Если предположить, что они пойдут другим путем, мы столкнемся с необходимостью принятия трудных решений, как это было прошлой весной».
Я посчитал срыв переговоров возможным и признал свою ответственность за форсирование шагов с октября: «Если это случится, я переговорю с Вами после моего возвращения о моей собственной ответственности и роли. Сейчас, конечно, перед нами стоит непосредственная задача спасти нашу национальную гордость и как можно лучше представить свою позицию перед нашим народом и миром в целях проведения принципиальной политики в Юго-Восточной Азии». Я добавил еще одну страницу, сказав, что, если президент принимает мою рекомендацию, он должен объяснить свое решение в телеобращении к американскому народу. Хэйг, Лорд и я обсудили это дополнение во время стратегического заседания в моей спальне, окна которой выходили в милый садик резиденции. Хэйг полагал особенно важным, чтобы президент осознал последствия тупика не только в категориях военного наращивания, но также и в плане средства сдержать некоторые из самых чопорных рекомендаций профанов, ставших единственными собеседниками Никсона, пока он пребывал в странном настроении, овладевшим им после выборов.
Изложение таких сообщений американской общественности не входило в их представления о том, что надо делать с его убедительной победой на выборах. Но между нами не было разногласий по существу дела. Никсон в силу этого отклонил рекомендацию, хотя согласился с моим анализом. Он послал ответную телеграмму 5 декабря, одобрив мою переговорную тактику. Его не взволновала моя точка зрения, что в случае срыва нам придется активизировать военное давление. На самом деле, он был готов отдать приказ о налетах бомбардировщиков В-52 на ханойско-хайфонский комплекс даже до возобновления моих переговоров 6 декабря. Он запросил мое мнение о том, надо ли ему отдать приказ адмиралу Муреру повысить готовность наших войск, а также хочу ли я выиграть время, вернувшись в Вашингтон для консультаций. Моя идея телевизионного выступления, однако, не нашла благоприятного отклика вообще: «Я полагаю, однако, что вариант перевода этого решения на президентский уровень заставляет русских и китайцев отреагировать, но получит в лучшем случае смешанную реакцию здесь в США и затруднит еще больше работу с Сайгоном, чем было раньше».
Каждый из нас, Никсон и его советники, с одной стороны, и я, с другой, жили заключенными в собственном мирке, которые соприкасались друг с другом сугубо по касательной. Я чувствительно реагировал на ситуацию на переговорах; он же понимал расклад сил внутри страны. Я полагал, что знаю баланс стимулов, влияющих на дипломатию. Никсон меньше разбирался с тактической ситуацией, но имел отличное понимание публичной стратегии – или полагал, что понимает. Он был убежден в том, что телевизионное выступление ничего не даст. Если он был прав, то я не видел иного способа поддержания эффективной переговорной стратегии, поскольку только страх возобновления военных операций удерживает Ханой от смены курса. Мы бы потерпели двойное поражение. В любом случае я был против реакции, предпринятой из чувства досады, которая нарушит положительный настрой общества, не предложив никаких успешных перспектив.
Я ответил Никсону, что считаю преждевременным повышать боеготовность наших войск, что не должно быть бомбардировок, пока идут переговоры, и что возвращение в Вашингтон только через день после начала переговоров повысит ощущение кризиса, что сыграет на руку Ханою. Как приговор самому себе, я повторил свою рекомендацию о том, что, если переговоры будут сорваны или прекратятся, он должен будет в телевизионном обращении объяснить это. В самом лучшем никсоновском стиле Холдеман был уполномочен возразить мне. Весьма необычное послание от руководителя аппарата Белого дома выявило то, о чем Никсон только намекал. Если переговоры зайдут в тупик, как предположил Холдеман, их следует скорее возобновить после перерыва, чем прерывать. В таком случае я должен был выступить на «не афишированном» брифинге. Он не расшифровал, как давать «не афишированный» брифинг по краху усилий, направленных на достижение мира во Вьетнаме.
Никсон, видимо, и был прав в своем суждении, что нет никакого общественного мнения, вокруг которого следовало бы сплачивать ряды; если так и если Ханой тоже разделял это мнение, переговоры были обречены, и их продолжение было бесполезно. 6 декабря я ответил Холдеману:
«Благодарю за ваше послание от 5 декабря. Нам стоит обратиться к фактам жизни. Если не будет достигнуто никакого соглашения в ближайшие двое суток, мы могли бы сделать вид, что в переговорах наступил перерыв, достаточно длинный, чтобы я мог провести брифинг после моего возвращения. Но сразу вскоре после этого не будет никакой возможности удержать любую из вьетнамских сторон от предания огласке сложившегося тупика. Более того, если мы возобновим полномасштабные бомбардировки, это станет даже еще бо́льшим подтверждением сложившейся реальной ситуации. Таким образом, в случае создания тупиковой ситуации у нас будет только два выбора: принести или мобилизовать американскую поддержку еще одного усилия, которое вряд ли, на мой взгляд, смогут выдержать северные вьетнамцы. Если нам придется пытаться мобилизовать американский народ, то, в конце концов, только Президент сможет это сделать в достаточной мере. Но если таково Ваше мнение, что мне следует первым выступить, я, разумеется, буду рад попытаться это сделать. Мы сможем потом обсудить возможное участие президента позже».
Перед моей следующей встречей с Ле Дык Тхо Москва ответила на наше послание. Кремль советовал проявить терпение, выразил уверенность в стремлении Ханоя к миру и заверил нас – через двое суток после Ле Дык Тхо – в том, что северные вьетнамцы по-прежнему готовы подписать соглашение на основе октябрьского варианта. Добрынин добавил в частном порядке, что Москва контактирует с Ханоем и что он рекомендует мне продолжить переговоры, чтобы у Кремля было больше времени для того, чтобы его воздействие возымело силу.
Моя встреча с Ле Дык Тхо 6 декабря не принесла никаких перемен. Обе стороны обзорно изложили свои позиции. Имела место какая-то возня с отдельными статьями, но мы просто толкли воду в ступе. Самым лучшим доказательством нежелания Ханоя пойти на урегулирование был продолжающийся отказ Ле Дык Тхо согласиться на встречу экспертов для проведения переговоров по детальным протоколам даже по положениям, не вызывавшим никаких споров. Ле Дык Тхо сказал, что они «изучают наши документы», а их еще не готовы. Отсюда, что бы он или я ни решили, это нельзя было претворить в жизнь до тех пор, пока эксперты не завершат дело, которое северные вьетнамцы отказываются даже начинать. Мы договорились предпринять последнее усилие на следующий день, 7 декабря; каждая сторона должна была представить свою позицию-минимум. Это был полный тщеславия ловкий прием, почти обреченный на поражение, поскольку он подталкивал каждую сторону на выжидание уступок с другой стороны. Я сказал президенту, что планирую выдать за нашу предельную позицию, и предупредил, с чем мы рискуем столкнуться, если в последнюю минуту вдруг возникнет какой-то прорыв:
«Как я постоянно говорил Вам с середины сентября месяца, это очень и очень рискованная операция. Конечный исход любого урегулирования существенно повлияет на доверие и политическую деятельность двух сторон. Столкнувшись с всеохватной ненавистью и патологическим недоверием между вьетнамскими сторонами и понимая одновременно, что Ханой не имеет намерений отказаться от своих стратегических целей, мы должны смотреть в лицо реальности, состоящей в том, что этому соглашению может недоставать основы минимального доверия, которое могло бы потребоваться. Таким образом, оно вполне могло бы развалиться. Оно, несомненно, потребует от нас быть в состоянии постоянной готовности и иметь желание вмешаться, чтобы не дать Ханою и его южновьетнамским союзникам отхватывать лакомые кусочки…»
Хэйг одновременно озадачил вице-президента необходимостью быть готовым отправиться в Сайгон, если произойдет прорыв на следующий день.
Ответ Никсона указывал мне начать следующую встречу с серии вопросов, многие из которых были в стиле прокурора обвинения, в попытке связать Ханой обещанием по ряду вопросов, по которым сохраняются непримиримые позиции, с тем, чтобы усилить свое положение на случай прерывания переговоров или их полного прекращения. В таком случае я должен был попросить Ханой сделать свое окончательное предложение