В принципиальном плане попытки Никсона и мои собственные перекладывать ответственность взад-вперед не только не имели никакого значения, они еще были недостойными. Если бы переговоры завершились успехом, шла бы та же самая борьба за выяснение, благодаря кому это случилось, точно так же, как сейчас шла борьба за то, чтобы избежать обвинения в неудаче. Если бы переговоры провалились, я был бы естественной жертвой – и это справедливо, каковы бы ни были заслуги моего анализа. Я продвигал курс, который привел к нынешней ситуации; президентские помощники имеют обязанность защищать своего начальника. Я нес особую ответственность в этом отношении в силу моих независимых действий.
Размышления подобного рода, конечно, ничуть не помогали в Париже. Моя дилемма состояла в том, что я оказался между непокорностью Сайгона, изощренной наглостью Ханоя и вялым набором восприятий в Вашингтоне, что, из-за попыток продолжать переговоры почти любой ценой, лишало нас рычагов в плане доведении дела до ума.
Заседание 8 декабря, длившееся четыре с половиной часа, стало свидетелем продолжения отказа со стороны Ле Дык Тхо обсуждать протоколы, это сопровождалось сдержанными и не совсем окончательными уступками. Ле Дык Тхо и я согласились в итоге убрать всю фразу «административная структура», перевод которой вызвал такие большие мучения[148]. Он также подтвердил свою готовность вернуться к изначальному тексту относительно гражданских заключенных. Это были важные шаги в продвижении вперед. Но Ле Дык Тхо оставлял себе достаточный простор для маневра. Он оставался непреклонным в вопросе о демилитаризованной зоне таким образом, что ставился под вопрос ее статус, и тем самым косвенно обеспечивалось юридическое оправдание постоянной интервенции Ханоя в Южный Вьетнам. И он подтвердил свое требование полного вывода американских гражданских специалистов, работающих с южновьетнамскими вооруженными силами, что на практике привело бы к параличу работы современного оборудования военной структуры Сайгона. И все-таки мы подошли к обсуждению по существу двух вопросов: демилитаризованная зона и американский гражданский персонал. По сравнению с тем, что уже было урегулировано, эти два вопроса можно было бы обсудить во время одного заседания при желании это сделать. На этом основании я попросил Хэйга вернуться в Вашингтон. Если бы мы урегулировали все 9 декабря, я бы хотел, чтобы он был готов отправиться в Сайгон на следующее утро вместе с вице-президентом, чтобы получить согласие Нгуен Ван Тхиеу.
Но Ле Дык Тхо оказался таким же хитрым в организации затягивания дела, каким упорным был в создании тупиков или, коротко говоря, гибким в своем движении к урегулированию в октябре. Встреча 9 декабря, продолжавшаяся три с половиной часа, казалось, принесла дальнейший прогресс. Но каждый явный успех подтверждал неприятное предчувствие, что наш собеседник вел нас по бесконечному лабиринту, поскольку, независимо от того, что было урегулировано, Ле Дык Тхо умудрялся сохранять на плаву еще одну проблему на каждом заседании.
По этому поводу Ле Дык Тхо «дал» нам то, что у нас уже было в октябре, право американских гражданских специалистов обслуживать современное южновьетнамское военное оборудование. Но он уцепился твердо за демилитаризованную зону, потому что знал, что разрешение на военное перемещение через нее подрывало запрет на проникновение, который был весьма важной частью этого соглашения. Он теперь сделал заявление, новое в нашем опыте общения с коммунистическими переговорщиками. Он сказал, что политбюро в Ханое отменило его согласие, сделанное в ноябре, с положением о том, что демилитаризованная зона должна соблюдаться и быть неприкосновенной. Он, по его словам, по-прежнему ждал новых указаний на сей счет; не мог идти дальше. Это был беспрецедентный шаг для члена любого коммунистического политбюро – заявить о превышении своих полномочий. Исходя из того, что мы знали о северовьетнамских процедурах, такое было весьма и весьма невероятным. (По крайней мере, я так считаю сейчас; тогда по причинам, которые мне трудно понять, я был склонен поверить ему.)
Я предложил компромисс. Формулировка о соблюдении демилитаризованной зоны должна оставаться, как это было согласовано две недели назад. Но я был бы готов добавить предложение в другой параграф, который предусматривал, что до объединения Северный и Южный Вьетнам должны немедленно начать переговоры по установлению нормальных отношений в различных областях. Это предложение выглядело так: «Среди вопросов, подлежащих обсуждению, будет получение разрешений на перемещения гражданских лиц через временную военную демаркационную линию». Тут содержался положительный элемент, который давал возможность подразумевать, что все перемещения через демилитаризованную зону находятся под запретом до заключения соответствующего соглашения между сторонами и что военный транзит будет под запретом на постоянной основе. Ле Дык Тхо, опасаясь, что ему будет трудно найти аргументацию в связи с отказом в отношении этого компромисса, прибег к еще одной новенькой уловке. Он неожиданно пожаловался на головную боль, высокое давление, общую слабость; он хотел казаться старым немощным человеком. Его игра была настолько убедительной, что я предложил прервать встречу. Никогда так просто не сдававшийся, Ле Дык Тхо предположил, что ему понадобится весь следующий день на выздоровление, тем самым аккуратно затормозив переговоры еще на двое суток и, разумеется, сорвав поездку вице-президента в Сайгон. От великих щедрот он согласился, однако, дать возможность экспертам встретиться – конечно, не для того, чтобы начать работу над протоколами (он все еще не передал нам проекты Ханоя), а чтобы согласовать перевод существующих текстов соглашения. Как только я согласился с таким ходом действия, – и на самом деле у меня не было иного выбора, когда сталкиваешься с явным больным, – «Душка», как только добился своей цели, чудесным образом поправился, и мы еще провели час в дерзкой перебранке.
Когда оставался только один нерешенный вопрос, у меня были все основания надеяться на завершение работы, когда мы встретимся в следующий раз в понедельник 11 декабря. Но я по-прежнему недооценивал Ле Дык Тхо. Встреча экспертов накануне прошла сравнительно хорошо, хотя понадобилось семь часов, чтобы согласовать тексты, уже согласованные раз шесть. На горизонте появилась туча, когда северные вьетнамцы попытались изменить положение в соглашении, где заявлялось, что стороны «будут строго соблюдать» соглашения 1954 и 1962 годов по Камбодже и Лаосу. Северные вьетнамцы попросили опустить слово «будут», тем самым превращая предложение не в обязательство, а в констатацию факта – исключительно неопределенное предложение, когда задумываешься о более чем 100 тысячах северовьетнамских войск, даже в то время бесконтрольно действовавших в этих двух странах.
Ночью с 9 на 10 декабря я отправил небольшую записку Ле Дык Тхо от имени президента, сообщив ему, что Никсон по-прежнему рассматривает мою компромиссную формулировку о демилитаризованной зоне и еще пока не одобрил ее. Президент предпочел бы придерживаться изначального текста. Я считал, что таким образом то, что я предложил, в Ханое может показаться действительно уступкой[149]. Ле Дык Тхо, однако, не поддался на очевидную уловку. 10 декабря он ответил короткой запиской, в которой указал, что его начальство в Ханое считает, что их позиция – поставить под вопрос собственно сам статус демилитаризованной зоны – является «самым правильным и разумным предложением».
Самой счастливой группой в Париже была посольская делегация Сайгона, имевшая задание присматривать за мной. Их единственной обязанностью было выслушивать мои брифинги каждый вечер; их инструкции состояли в том, чтобы твердо стоять на каждой из 69 поправок и не идти ни на какой компромисс, – явно испытывать то, что оставалось от моего эмоционального равновесия после Ле Дык Тхо. Никакие компромиссы не подлежали никакому обсуждению. Нарастающая депрессия в рядах американской делегации вызывала едва скрываемую радость среди южных вьетнамцев.
10 декабря я получил также отчет Хэйга о серии вызывающих недоумение шагов Никсона, которые проливали свет на трудности руководства сложными переговорами на расстоянии. Никсон пригласил Добрынина и сказал ему, что отверг мою компромиссную формулировку по демилитаризованной зоне и попросил Москву помочь нам вернуть Ханой к той формулировке, которая была согласована в ноябре (о соблюдении демилитаризованной зоны и об отсутствии положения о перемещении через нее гражданских лиц). Затем он передумал относительно поездки Агню в Сайгон, опасаясь, что, находясь там, он мог бы встать на сторону Нгуен Ван Тхиеу против своей собственной администрации; теперь он хотел послать Конналли. Хэйг убедил его этого не делать, потому что никакой личный эмиссар не должен был нести на себе какое-то влияние обладателя конституционной должности (Конналли больше не был министром финансов), и потому что склонность Агню к поддержке правых придала бы дополнительный вес его поддержке соглашения. В итоге Хэйг направил мне директивы президента по проведению переговоров:
«Предположим, что Вам удастся перенести назначенную на понедельник встречу на конец второй половины дня понедельника, Вы должны тогда твердо стоять по вопросу о демилитаризованной зоне, подтверждая, что президент остается непреклонным. Если помощь Москвы проявится, тогда Вы увидите, что Ханой идет на уступки. Если нет, то, как считает президент, и я знаю, что Вы тоже так считаете, мы не должны прекращать переговоры в понедельник. В таком случае Вам следует вернуться для нового заседания, хотелось бы надеяться, как можно раньше во вторник утром, дав мне [Хэйгу] максимум времени, чтобы отправиться во вторник вечером с вице-президентом. Это позволит нам уладить дела с личным графиком вице-президента, организовать не слишком афишированное сообщение и координировать действия с Банкером и Нгуен Ван Тхиеу. Также во вторник Вам необходимо приступить к переговорам, заняв жесткую позицию; к тому времени нажим со стороны Москвы должен бы стать заметным, если они на самом деле его осуществят вообще. Если Ле Дык Тхо по-прежнему будет стоять на своем, Вам следует потом попытаться выдать наш компромисс как окончательную уступку со стороны США. Если даже и это не сработает, президент, как мы предсказывали, захочет проявить полную уступчивость в надежде на то, что нам удастся уговорить Нгуен Ван Тхиеу».