Другими словами, Никсон дезавуировал перед Добрыниным мое предложение по компромиссу как слишком мягкое. В то же самое время он дал мне указание выдвинуть его и принять формулировку Ханоя в самом крайнем случае. Он хотел выиграть, блефуя перед Добрыниным, но был полностью готов пойти на уступку. Блеф, в котором пропасть между официальной позицией и тем, что будет принято, настолько велика, что не сможет сработать.
В любом случае Ле Дык Тхо был на шаг впереди нас, когда мы встретились 11 декабря. Он не хотел никакого соглашения, по крайней мере, во время этого раунда переговоров. Возможность, что мы можем уступить, явно тоже приходила ему в голову; поэтому он действовал решительно, чтобы избежать неловких ситуаций в тот момент, когда оставался только один вопрос, по которому мы должны были бы уступить. Он действовал быстро, чтобы устранить эту опасность. Он отклонил церемонию подписания, которую мы полагали решенной. (Это было сложное мероприятие, в соответствии с которым Сайгон мог подписывать без признания коммунистического временного революционного правительства.) Далее, через двое суток после того как он уступил по вопросу об американских гражданских технических специалистах, оказывающих содействие южновьетнамским вооруженным силам, он настоял на том, что это касалось только открытого текста соглашения, чтобы не ставить нас в неловкое положение. Теперь он просил нашего согласия на письменное секретное понимание, что наши технические специалисты должны быть выведены. Он также, к сожалению, не был пока готов обсуждать ни один из протоколов. А инструкции ему по вопросу о демилитаризованной зоне не поступят ранее следующего дня. Ле Дык Тхо, короче, дал ясно понять, что не пойдет на урегулирование в тот день, вряд ли оно будет (с учетом неурегулированных вопросов) достигнуто и на следующий день. Это поведение само по себе вызывало раздражение. Вдвойне оскорбительной была задержка с заключением соглашения еще и потому, что северные вьетнамцы знали, что в течение последних двух суток вице-президент готовился покинуть Вашингтон, чтобы навязать соглашение, по которому велись переговоры, упорствующему союзнику. Через Хэйга я доложил президенту следующее:
«Не исключено, что мы сможем завершить работу над соглашением завтра, но ничто в их поведении не предполагает какой-то спешки и многое в их манере предполагает высокомерную наглость…
Очевидно, что соглашение можно было легко заключить в любой день начиная с прошлого вторника. Ханой, должно быть, пришел к выводу, что обыграл нас, поэтому мы не осмелимся продолжить войну из-за возникших ожиданий у нас в стране и за рубежом. Они, видимо, посчитали, что Сайгон и мы безнадежно разошлись и что приближающееся Рождество не позволит нам возобновить бомбардировки севера. Если это так, то мы столкнемся с решением огромного масштаба. Я полагаю, что полный крах с нашей стороны сделает соглашение неосуществимым. Президент также должен понимать, что соглашение в данный момент и при таких обстоятельствах, которые привели бы к краху Южного Вьетнама, имело бы серьезные последствия с точки зрения его исторического места позднее».
Все декабрьские встречи теперь чередовались между выбранным коммунистами местом встречи в Жиф-сюр-Иветт (дом Леже) и элегантными апартаментами в городском коттедже одного американского бизнесмена в Нейи. Ежедневно мы спешили к соответствующему месту в головокружительной гонке с эскортом героической французской полиции. Деревянные трибуны были сооружены в обоих местах, и с них собравшиеся журналисты могли наблюдать членов делегаций, вышагивающих во время перерывов. Как ни странно, но чем мрачнее была ситуация внутри, тем сердечнее была манера поведения северных вьетнамцев во время встреч и прощаний за порогом домов. Нет сомнения в том, что они хотели произвести достаточно хорошее впечатление, что идет продвижение, чтобы не допустить и мысли о военной эскалации с нашей стороны. Помня об указаниях в мой адрес о том, что не следует демонстрировать какие-либо признаки неизбежного разрыва, я временами беседовал с Ле Дык Тхо по-дружески так, чтобы это могли видеть фотографы, – чем вызвал очередные упреки от Холдемана.
Телеграмма, которую я получил от Хэйга после встречи 11 декабря, проливала свет на умонастроения в Вашингтоне. Президент хотел, чтобы я держался как можно дольше, пока оставалась надежда на урегулирование; вернулся на консультации, если я считал, что тупик будет непреодолимым; сделал перерыв, но не прерывал переговоры; устроил брифинг для прессы, если он решит возобновить бомбардировки. Хэйг по моей просьбе сказал Добрынину о состоянии наших переговоров и дал ему знать, что обещанное советское посредничество явно было неэффективным. Добрынин произвел какие-то двусмысленно полезные звуки. Я продолжал информировать о состоянии дел китайского посла в Париже Хуан Чжэня. Он даже не притворялся, что Пекин предпринимает какие-то шаги, хотя он был само дружелюбие. Перед моей следующей встречей с Ле Дык Тхо я узнал об очень жестком выступлении Нгуен Ван Тхиеу перед местным национальным собранием, в котором отвергались в очередной раз существующие рамки переговоров.
Когда я размышляю о событиях того периода, то восхищаюсь смелостью того бесстрашного руководителя, который, находясь под ударами многотысячных войск противника и прессингом со стороны его единственного союзника, тем не менее, упорствовал в своей сложной маневренной игре между противоположными интересами. Он неустанно стремился продемонстрировать своему народу одновременно, что является истинно вьетнамским националистом, а не марионеткой Соединенных Штатов, что способен обеспечивать руководство даже в мирной обстановке, чтобы оказывать сопротивление коммунистическим захватчикам (под чьим господством огромное большинство населения ни тогда, ни сейчас не хотело жить) и что не был препятствием на пути к миру. Он маневрировал в этих сложных условиях с мастерством и решимостью, в целом делая все для народа. В то время наши потребности расходились. И в таком случае для нас воздействие его предельного эгоцентризма было издевательством над нашими жертвами, разрушением его собственных позиций в Америке и навязыванием нам растущих финансовых издержек и людских жертв.
Никсон вооружил меня перед встречей с Ле Дык Тхо 12 декабря посланием, которое надо было ему зачитать. Оно противоречило его директивам предыдущего дня пойти на уступку как последнему средству и показывало, что, каковы бы ни были его маневры, как только он проанализирует проблему, то Никсон сделает то, что посчитает правильным. Подготовленное в расчете на перерыв в переговорах послание давало мне указание сказать Ле Дык Тхо, что ни при каких обстоятельствах мы не пойдем на плохое урегулирование, и что до тех пор, пока северные вьетнамцы не прекратят быть такими неуступчивыми, не будет никаких дальнейших уступок с американской стороны.
12 декабря утром эксперты во главе с Салливаном, с нашей стороны, и заместителем министра иностранных дел Нгуен Ко Тхатем, с другой, встретились вновь. Северные вьетнамцы по-прежнему отказывались как обсуждать наши проекты протоколов, так и передать нам свои собственные варианты. Ле Дык Тхо тем временем получил директивы по демилитаризованной зоне. У него было предложение, в котором опускалось слово «гражданские» из моей формулировки для разрешенного перемещения через ДМЗ. Другими словам, Ханой хотел оставить открытым право военного транзита через демилитаризованную зону – один из весьма ловких дипломатических трюков, который вызывал еще больше сомнений по поводу запрета на проникновение. Для того чтобы облегчить нашу боль, Ле Дык Тхо в заключение представил протоколы относительно прекращения огня и механизма международного контроля. Он теперь упредил наш план, проинформировав меня о том, что решил отбыть из Парижа в Ханой в четверг 14 декабря, что займет у него четыре или пять дней. Он не сможет урегулировать что-либо, пока лично не сможет переубедить упорствующих в составе политбюро, которые постоянно доставляли ему неприятности, особенно по вопросу о ДМЗ. Он пообещал вернуться, если понадобится, но полагал, что мы сможем урегулировать оставшиеся вопросы при помощи обмена письмами, – очевидная абсурдность при наличии множества технических деталей, по-прежнему требующих внимания. Все это попахивало душераздирающей идеей о миролюбивом Ле Дык Тхо, сдерживаемом воинственно настроенными коллегами от возможности пойти на уступки; но это отвечало цели Ле Дык Тхо затягивания дела без (как он надеялся) того, чтобы дать нам повод пойти на ответные меры. Ле Дык Тхо согласился встретиться со мной на следующий день в теперь уже тщетной надежде на прорыв и рассмотреть выводы экспертов, которые будут наконец-то разбираться с протоколами.
Я докладывал в Вашингтон в конце дня 12 декабря следующее:
«Все это звучит слегка обнадеживающе, но я пришел к следующему выводу. Ханой решил потянуть время либо из-за открытого раскола между нами и Сайгоном, либо из-за того, что они имеют какие-то каналы подхода к южным вьетнамцам и знают о наших обменах, либо из-за раскола в их руководстве и из-за того, что они еще не определились окончательно с позицией относительно заключения соглашения. Они постоянно действуют по одному шаблону: дают нам достаточно каждый день, чтобы мы продолжали с ними работать, но ничего решающего, что помогло бы завершить соглашение. С другой стороны, они хотят гарантировать, чтобы у нас не появилось предлога для принятия жестких действий. Они все дела ведут довольно сдержанно, чтобы не допустить возобновления бомбардировок. Они могли бы урегулировать все за три часа в любое время в эти несколько дней, если бы захотели, но они намеренно не делают этого…
Они свели все вопросы к такой ситуации, когда урегулирование может быть достигнуто одним обменом телеграммами. Я, однако, не думаю, что они отправят такую телеграмму при отсутствии сильного нажима».
Всю ночь мы изучали северовьетнамские проекты протоколов. Они были «возмутительными», как я доложил Никсону. Один, который касался формулировок относительно размеров, состава и функций Международной комиссии по контролю и наблюдению (МККН), ставил наблюдательный механизм в зависимость от многосложного правила вето, что было немыслимо и делало непонятным, как он мог вообще что-то контролировать. МККН, в которую входили бы два члена, предложенные коммунистами (Венгрия и Польша), и два, предложенные нашей стороной (Канада и Индонезия), требовалось бы единогласие для того, чтобы осуществить какое-либо расследование или сделать какой-то доклад; ни один из членов комиссии не имел бы права высказывать особое мнение меньшинства. Более того, МККН не имела бы собственного транспорта, а запрашивала бы сторону, которая должна подвергаться инспектированию, ее одобрение, как и необходимое количество джипов или телефонов или иного оборудования. Ле Дык Тхо цинично шутил, что в коммунистических районах им придется переправляться на телегах, запряженных буйволами. В том случае, если лазейка была оставлена непреднамеренно, число инспекторов МККН должно было быть ограничено числом в 250 человек, включая обслуживающий персонал, и это для того, чтобы инспектировать проникновение через проходящую в джунглях линию в 1100 с лишним километров и еще более длинную линию побережья. Ханойский проект прогнозировал, что двусторонняя совместная военная комиссия (состоящая из Вьетконга и Сайгона), которая нам представлялась как имеющая преимущественно функции связного механизма, будет настолько же сильной, насколько слабым был механизм международной инспекции. Этот орган должен был бы иметь подгруппы вплоть до районного уровня, тем самым навязывая коммунистическое присутствие в каждый район Южного Вьетнама под прикрытием механизма связи. Я с сарказмом объяснил Ле Дык Тхо наши возражения на следующий день: