Но ни один из этих многознающих комментаторов не удосужился сказать, как же Соединенным Штатам следует поступить в создавшемся тупике, или, собственно говоря, как нам следовало бы отреагировать на северовьетнамское предложение от 8 октября. Налицо была явная неоднозначность. 14 декабря, когда казалось, что наметился прогресс, хотя и болезненный, «Нью-Йорк таймс» в передовой под заголовком «Кто что выигрывает?» подвергла критике Белый дом за его нежелание признать, что предложенное соглашение «угрожающе ослабит позицию Сайгона». (Условия были, конечно, намного более благоприятные, чем коалиционное правительство и односторонний вывод, на чем настаивала «Нью-Йорк таймс» в течение ряда лет.) Как только тупик стал очевиден, все критики вернулись вновь на свои старые позиции: единственной законной целью войны для Соединенных Штатов осталось вернуть своих военнопленных домой. Немногие выступили против предложения или задались вопросом, что будет с доверием к нам со стороны тех других, кто зависел от нас, если мы просто бросим союзника для того, чтобы вернуть наших пленных. И если мы были готовы настаивать на каких-то минимальных условиях, украдкой забрав наших пленных, но оставив народы Индокитая на милость вторгшихся северных вьетнамцев, то что еще мы могли бы сделать, как не проводить указанную Никсоном стратегическую политику? Мы вновь вернулись к нашей изначальной полемике: каковы бы ни были выдвинутые прежде претензии, имелись ли минимальные условия, определявшие нашу честь?
Подобного рода вопросы быстро потонули в нараставшем гневе по поводу бомбардировок, возобновленных 18 декабря и продолжавшихся 12 дней, увековеченных как «рождественские бомбардировки». «Крисчен сайенс монитор» 20 декабря выразила общее мнение о том, что бомбы, не сработавшие раньше, вряд ли приведут к каким-то результатам сейчас (сомнительная предпосылка, которую в любом случае Ханой не принимал в расчет). «Сент-Луис пост-диспэтч» 19 декабря потребовала от нас бросить презренного президента Южного Вьетнама Нгуен Ван Тхиеу, а от конгресса заставить нас законодательным путем прекратить войну.
Моральное негодование росло с каждым днем. Предположение о том, что правительство Соединенных Штатов намеренно убивает гражданское население в бессмысленной кампании террора, прошло без должной реакции. Некоторые заголовки передовиц так излагали события: «Новое сумасшествие во Вьетнаме» («Сент-Луис пост-диспэтч»,19 декабря); «Смертоносный ливень продолжается» («Бостон глоуб», 20 декабря); «Закончит ли это войну?» («Чикаго дэйли ньюс», 22 декабря); «Террор с небес» («Нью-Йорк таймс», 22 декабря); «Позор Земле» (Том Уикер, «Нью-Йорк таймс», 26 декабря); «Террористические бомбардировки во имя мира» («Вашингтон пост», 28 декабря); «Несказанный ужас» («Нью-Йорк пост», 28 декабря); «За гранью рассудка» («Лос-Анджелес таймс», 28 декабря). Это только малая толика примеров. Я получил чрезвычайно горькие письма от прежних друзей, от сердитых граждан. (Никто из них не написал мне в январе, когда было заключено соглашение.) Обвинения в аморальности и обмане бросались в большом количестве; «варварские» стало еще одним любимым эпитетом. Казалось, что считается само собой разумеющимся, что Северный Вьетнам ни в чем не виноват и его нельзя обвинять, а мы сами встали на курс уничтожения гражданского населения.
Критика со стороны конгресса, хотя и слегка приглушенная, также нарастала. Сенатор Маски назвал бомбардировки «катастрофой» и сказал, что он «потребует объяснения». Сенатор Джавитц грозился прекращением финансирования, предупредив о том, что свобода действий Белого дома измеряется неделями, сенатор Сексби предположил, что Никсон, кажется, потерял рассудок. Лидер сенатского большинства Мэнсфилд назвал их «тактикой каменного века» и пообещал представить законопроект, устанавливающий дату прекращения войны. Член палаты представителей Лестер Вульф повторил вышесказанное. «Чудовищное негодование», – сказал конгрессмен Дон Ригль. Сенатор Кеннеди сказал: «Все американцы должны испытывать угрызения совести». Джерри Гордон, координатор национальной коалиции действий за мир, выступил на пресс-конференции: «Американскому народу в очередной раз наврали. Вместо того чтобы мир оказался близок, наступила интенсивная война. Вместо прекращения убийств во Вьетнаме, их стало больше»[154]. Больше не было никаких сомнений в том, что конгресс быстро приступит к прекращению оказания помощи.
Критика за рубежом, опиравшаяся на те же самые предположения, была такой же громогласной. Шведское правительство сравнивало нас с нацистами (будучи, разумеется, нейтральным во время Второй мировой войны). Датское, финское, голландское и бельгийское правительства также осудили якобы проведенные бомбардировки городов. Французский министр иностранных дел высказал содержавшие критику намеки. Ни один союзник по НАТО не поддержал нас или даже не намекнул на понимание нашей точки зрения, – что было особенно болезненно, когда речь шла о странах, которые настаивали на своей собственной защите на основе стратегии, включавшей массированные атаки на гражданские цели. Очень интересно, но Пекин и Москва, хотя и проявляли критику, но делали это сбалансированно, наверное, им лучше было известно, с чем мы столкнулись в лице Ханоя. В Пекине в заявлении Министерства иностранных дел и в комментарии агентства Синьхуа подвергли критике «новое варварское преступление», потому что бомбардировка произошла как раз тогда, когда «переговоры должны были вступить в завершающую стадию» – что очень далеко от распространявшихся на Западе утверждений о том, что переговоры были жульничеством. Москва тоже в своих официальных осуждениях подчеркивала необходимость заключения соглашения. Если гадание на кофейной гуще было верным, Москва и Пекин говорили Ханою, что он не сможет использовать наши бомбы, чтобы выудить бессрочное обязательство на продолжение военных действий. Его хозяева приказали Ханою, тонко, но однозначно, идти на урегулирование. А страны, которые своими войсками содействовали нашим усилиям, такие как Таиланд и Южная Корея, аплодировали; те страны, которые находились по прямой линии коммунистического продвижения, подобно Индонезии и Малайзии, открыто не выразили своего противодействия нашим действиям, поддержав в секретном порядке. Сайгон, разумеется, был в восторге; его официальный представитель не мог удержаться от неумного хода и подковырки, состоявшей в том, что весь ход событий поставил меня в «затруднительное положение».
«Неизбирательные ковровые бомбометания густонаселенных районов» было главным обвинением. Как только эта фраза стала популярной у комментаторов, она стала жить уже сама по себе. Факты говорили о совершенно ином. Ученый, который исследовал разные свидетельства, пишет так:
«Эти обвинения не подтверждаются свидетельствами, имевшимися тогда в распоряжении, и более поздними сообщениями, поступившими с места действия. Северные вьетнамцы сами в то время утверждали о наличии от 1300 до 1600 смертельных случаев, и, даже с учетом того, что Ханой и Хайфон были частично эвакуированы, такое количество жертв, – достойное сожаления, какими всегда являются любые гражданские потери, – несомненно, не свидетельствует об ужасных бомбардировках. Налеты, которые со всей очевидностью осуществлялись с целью подавить моральный дух населения, имели место в Германии и Японии во время Второй мировой войны и унесли жизни десятков тысяч людей. Согласно восточногерманским оценкам, 35 тысяч погибло во время тройного удара по Дрездену в феврале 1945 года; официальная цифра потерь во время бомбежек Токио взрывчаткой с напалмом 9–10 марта 1945 года составляет 83 793 погибших и 40 918 раненых. Общая цифра погибших, представленная Ханоем, как написал лондонский «Экономист», «меньше числа гражданских лиц, убитых северными вьетнамцами во время их артобстрела Анлока в апреле, или общего количества беженцев, попавших в засаду в попытке убежать из Куангчи в начале мая 1972 года. Это свидетельствует о том, что осуждение г-на Никсона как второго Гитлера представляется нереальным». Часть смертельных случаев была, несомненно, вызвана самими северными вьетнамцами, так как они запустили около тысячи ракет «земля – воздух» из ракетно-зенитных комплексов, многие из которых взорвались в Ханое и Хайфоне и привели к жертвам собственных людей…»
Малкольм У. Браун из «Нью-Йорк таймс» был весьма удивлен той обстановкой, которую он обнаружил в Ханое, и написал, что «ущерб, вызванный американскими бомбардировками, слишком сильно преувеличен северовьетнамской пропагандой…». «Ханой, конечно, пострадал, – отмечал Питер А. Вард из «Балтимор сан» 25 марта 1973 года после своей поездки, – однако свидетельство на месте опровергает обвинения в неизбирательных бомбардировках. Несколько бомб явно попали мимо и угодили в районы проживания гражданского населения, но ущерб там был минимальным, в сравнении с общим разрушением избранных целей»[155].
Каковыми бы ни были военные факты на самом деле, в Вашингтоне я попал в око циклона, природная стихия которого проистекала не только из ненависти двух Вьетнамов и истерии критиков в нашей стране, но также и из болезненного раскола между Никсоном и мной. Даже до рождественских бомбардировок Белый дом старался изо всех сил дистанцироваться от меня. Я использую слова «Белый дом», потому что сомневаюсь, что Никсон когда-либо отдавал такой приказ открыто. В то же самое время он непременно стал бы терять терпение с помощником, начавшим соперничать с ним за внимание со стороны общественности. В начале декабря журнал «Тайм», действуя из самых благих намерений, добавил к более ранним раздражителям еще один, выбрав Никсона и меня совместным «человеком года». Я узнал об этих намерениях как раз накануне отъезда на декабрьский раунд переговоров. Я сразу же понял, как на это прореагирует мой начальник, в ограниченные способности которого к всепрощению не входило оказаться в тени (а поставить на один уровень в качестве «человека года» его и его помощника было равнозначно этому). После консультации с Роном Циглером, разделявшим мое восприятие возможной реакции, я взывал ко всем в «Тайм» вплоть до главного редактора Хедли Донована с, вероятно, беспрецедентной просьбой снять меня с обложки. Донован положил этому конец, ответив, что, если я не прекращу свои приставания, то из меня сделают «человека года» за мои собственные заслуги.