Задумчивое беспокойство Никсона по отношению к моей новоприобретенной звездности незамедлительно перешло и на его аппарат, горящий желанием поднять ему цену и насладиться представившейся возможностью поставить меня на место после многих лет довольно высокой популярности[156]. А вскоре президентский помощник узнает, что его единственной силой является доверие президента; без него его позиция быстро ослабевает. Появились статьи, когда я собирался отправиться на декабрьский раунд переговоров, и они появлялись во время всего моего пребывания в Париже. Речь шла о том, что мой рейтинг упал и что я теряю влияние. Лоуренс Стерн на этот счет подготовил статью в «Вашингтон пост» 4 декабря. Он процитировал высказывание бывшего помощника из Белого дома: «Если что-либо пойдет не так в Париже, вина за это конкретное урегулирование, при существующем положении вещей, полностью ляжет на Генри. Между Киссинджером и президентом довольно много расхождений по этому соглашению». (Сохранение этой дистанции, несомненно, было главным фактором нежелания Никсона объяснить тупиковую ситуацию на переговорах по национальному телевидению.) В «Детройт фри пресс» 7 декабря появилась аналогичная статья, которая прошла по всем газетам издательского дома «Ньюхаус». Стюарт Элсоп поместил статью на эту тему в журнале «Ньюсуик» 18 декабря. Виктор Зорза и Бернард Гвертцман, два опытных кремленолога, рассуждали о моей неизбежной чистке 20 декабря. В Вашингтоне такие рассуждения имеют тенденции самостоятельно реализовываться на практике. Общей темой всех этих статей было то, что я превысил свои директивы на переговорах в октябре и вышел за пределы благоразумия на пресс-конференции с фразой «мир близок». Никсон обуздал меня; он заставил меня ужесточить наш подход.
Вся эта чушь была хороша до тех пор, пока сбрасывающие ее в прессу гении пиара и связей с общественностью имели причины полагать, что переговоры завершатся успехом и что они, таким образом, будут в состоянии утверждать, что любое улучшение происходило благодаря предпринятым президентом усилиям. Но когда переговоры разладились, они подорвались на собственной петарде. Неизбежно, но Никсона обвинили в непримиримости; меня же ассоциировали с более миролюбивой линией. (Но на самом деле это было не так. В той мере, в какой Никсон касался переговоров, что имело место только во время декабрьского раунда, он постоянно настаивал на проявлении большей уступчивости, чем я полагал благоразумным, особенно в отношении демилитаризованной зоны. В целом же, между нами не было тактических разногласий в период с октября по декабрь.) А когда начались бомбардировки, многие журналисты применили эти самые категории, так усердно поставляемые пиарщиками из Белого дома в предшествующие недели: с Никсоном связывали «жесткую», а со мной «более мягкую» позицию.
Я не давал понять ни одному журналисту, что выступал против решения об использовании бомбардировщиков В-52. Но я мало что предпринимал, чтобы сдержать такие рассуждения, частично в отместку за обвинения прошлых недель, а частично из-за не очень героического стремления отвлечь нападки с моей персоны. Кое-кто из журналистов по ошибке, возможно, принял мою истинную депрессию по поводу явного краха мирных усилий за разногласие нравственного характера. Хотя было много поводов для провокаций и хотя я действовал путем бездействия, а частично из-за эмоционального истощения, это был один из случаев моей государственной службы, которым я не очень-то горжусь.
Никсон справедливо пришел в ярость из-за утверждений авторов колонок о том, что я выступал против бомбардировок. Хотя наши отношения оставались сугубо профессиональными в необходимых повседневных контактах между советником по национальной безопасности и президентом, было много явных признаков президентской немилости. Несколько лет спустя я читал, что Никсон попросил Колсона достать ему ежедневные записи моих телефонных разговоров; они были переданы президенту, не знаю точно, за какой срок[157]. Не был я уверен и в том, включали ли они содержание моих разговоров или просто это был список моих абонентов. Но я ощущал достаточно, что мой срок пребывания на этом посту близится к завершению. Как я уже упоминал, если бы переговоры потерпели крах, я бы ушел в отставку немедленно, взяв на себя всю полноту ответственности. Если бы они завершились успехом, я бы отследил процесс урегулирования до тех пор, пока он не встал на твердую колею, а затем ушел бы в отставку к концу 1973 года. У меня не было сомнений в том, что, если бы не Уотергейт, я выполнил бы этот план; в первые месяцы 1973 года я двигался в этом направлении.
Однако в разгар кризиса моей обязанностью было пытаться держать наши ряды сплоченными. Это означало вернуть нас за стол переговоров.
Предсказание о том, что бомбардировка разрушает все перспективы переговоров, было таким же распространенным, как и фальшивым, как и обвинение в том, что это было массовое истребление гражданского населения. Произошло все с точностью до наоборот. Утром 18 декабря, что совпало с возобновлением бомбардировок, мы направили послание в Ханой через парижский канал с обвинением Северного Вьетнама в «преднамеренном и произвольном затягивании переговоров». Мы предложили как решение переговорного тупика, так и дату возобновления переговоров. Мы предложили вернуться к тексту, который существовал в конце первого раунда переговоров 23 ноября (до того как Ле Дык Тхо отозвал свои уступки), и сохранить из декабрьского раунда только снятие фразы «административная структура» и предложенной процедуры подписания. Я был бы готов встретиться с Ле Дык Тхо в любое время после 26 декабря.
Первая северовьетнамская реакция на возобновившиеся бомбардировки появилась 20 декабря на встречах технических специалистов в Париже, во время которых Хейворд Ишэм (заменивший Портера, который заболел гриппом) по-прежнему тщетно пытался добиться прогресса в работе с протоколами с ханойским заместителем министра иностранных дел Нгуен Ко Тхатем. Нгуен Ко Тхать зачитал протест, который, по стандартам Ханоя, был чрезвычайно мягким. Он «твердо» отверг обвинение в произвольном характере затягивания и перенес встречу технических экспертов на 23 декабря, минимальный жест при сложившихся обстоятельствах.
22 декабря мы использовали протест Нгуен Ко Тхатя в качестве предлога для направления еще одного послания в Ханой. Мы не отступили; мы добавили обвинение во введении в заблуждение к произвольному характеру. Дела дошли до поворотного момента, и поэтому мы предложили провести еще одну встречу – на этот раз дали крайний срок:
«Выбор состоит в том, скатываться ли к продолжению конфликта или предпринять серьезное окончательное усилие для достижения урегулирования в то время, когда соглашение так близко. Американская сторона, предпочитая последний курс, предлагает встречу между специальным советником Ле Дык Тхо и д-ром Киссинджером 3 января 1973 года. Д-р Киссинджер мог бы уделить три дня целям заключения соглашения».
Если Ханой согласится на встречу на этих условиях, мы сказали, что бомбардировка к северу от 20-й параллели прекратится в полночь 31 декабря на срок ведения переговоров.
Нгуен Ко Тхать появился, как и обещал, на встрече экспертов 23 декабря; он зачитал еще один протест и попросил еще один перерыв, на этот раз не установив новую дату, но предложив нам определиться с новой датой – минимальное «усиление» протеста, в значительной степени демонстрируя нежелание Ханоя быть обвиненным в срыве переговоров.
26 декабря – в день одного из крупномасштабных налетов бомбардировщиков В-52 – мы получили информацию непосредственно из Ханоя. Он отвергал «язык ультиматума», содержавшийся в нашем предыдущем послании, – приняв при этом наши условия. В его сообщении на нескольких страницах содержалась обобщенная версия событий начиная с октября, в совершенно неполемическом – для Ханоя – виде. Затем он согласился с тем, что переговоры на уровне экспертов могут возобновиться, как только прекратятся бомбардировки. Он клялся, что Ле Дык Тхо не сможет присутствовать на встрече до 8 января – из-за плохого самочувствия. Ханой подтверждал «свой постоянно серьезный подход к переговорам» и свою готовность «уладить оставшиеся вопросы с американской стороной». Мы не слышали такой вежливый тон от северных вьетнамцев с середины октября.
Я проинформировал Никсона, который находился в Ки-Бискейне. Он хотел убедиться в том, что мы будем на шаг впереди возвращающегося к работе конгресса. Из-за этого он настаивал на объявлении о возобновлении встреч в то же самое время, что и о прекращении бомбардировок. Я предложил жестко увязать эти понимания. Я предложил, чтобы мы, во-первых, потребовали возобновления работы экспертов 2 января, во-вторых, подтвердили наше предложение, выдвинутое 18 декабря, и, в-третьих, настаивали на ограничении срока проведения нашей встречи с Ле Дык Тхо тремя-четырьмя днями. Тем временем мы продолжали бы бомбардировки. Никсон неохотно согласился. Размышляя о возможных вариантах исхода, он стал проявлять энтузиазм по поводу своего появления на телевидении в случае успеха переговоров. Если Ханой снова станет ставить препоны, то тогда мне будет доверено выступить на брифинге. Я заверил его, что с учетом такой мягкой реакции Ханоя до этого не дойдет.
То, с каким рвением стремился Ханой прекратить бомбардировки, проявилось на следующий день, когда мы получили очередное послание с выражением готовности возобновить переговоры технических экспертов, как только бомбардировки будут прекращены, и с подтверждением готовности Ле Дык Тхо встретиться со мной 8 января.
Мы ответили 27 декабря, выдвинув условия, которые я обрисовал Никсону: технические встречи должны быть возобновлены 2 января; Ле Дык Тхо и я должны будут встретиться 8 января; для переговоров будет установлен ограниченный срок.