Мы предупредили, чтобы в протоколы не были вставлены «вопросы, надлежащим образом охваченные основным соглашением». Возобновившиеся переговоры, как будет объявлено, совпадут с прекращением бомбардировок. Для того чтобы дать Ханою максимальный стимул для скорейшего ответа (и выполнить заветную цель Никсона об объявлении о возобновлении переговоров до возвращения к работе конгресса 3 января), мы предложили прекратить бомбардировки в течение 36 часов после получения окончательного подтверждения изложенных процедур. А закончили мы наше послание очередным предупреждением:
«Американская сторона хочет подтвердить свою готовность достичь скорейшего урегулирования. Но это требует прекращения со стороны ДРВ использования методов, которые помешали заключению соглашения в декабре. Если обе стороны сейчас вернутся к проявлению доброй воли, продемонстрированной в октябре, оставшиеся проблемы могут быть решены скорейшим образом. Именно в таком духе американская сторона будет действовать, предпринимая последние усилия для завершения октябрьских переговоров».
Ответ Ханоя не заставил себя ждать даже сутки – блестящее достижение, учитывая время, необходимое для пересылки в и из Парижа и разницу во времени. 28 декабря Ханой подтвердил наши предложения, как и «постоянно серьезный подход к переговорам».
На следующий день мы сообщили в Ханой, что прекращаем бомбардировки начиная с 19.00 по вашингтонскому времени. Мы вновь сделали острое заключение:
«Американская сторона хочет вновь подтвердить, что она предпримет всего одно окончательное усилие с тем, чтобы посмотреть, можно ли будет выработать урегулирование на основе октябрьских рамок. Американская сторона хочет указать, что д-р Киссинджер не сможет провести более четырех дней в Париже в этих целях. Повторение поведения, имевшего место в декабре, приведет к краху переговоров.
Американская сторона начинает эти возобновленные переговоры с доброй волей, однако требует от стороны ДРВ внимательно изучить послание США от 18 декабря 1972 года. Сейчас должно быть принято решение относительно возможности перехода от периода враждебности к периоду нормализации. Это остается целью, к которой США будут стремиться со всей серьезностью.
А пока важно, чтобы обе стороны продемонстрировали максимум сдержанности в своих открытых заявлениях».
Объявление было сделано 30 декабря. Я был уверен, что мы выиграли нашу игру и что следующий раунд переговоров завершится успехом. Теперь мы сможем перейти к финальной стадии прекращения войны.
Оставался наш упорствующий союзник в Сайгоне. Мы не хотели, чтобы Нгуен Ван Тхиеу посчитал, что налеты на север означали новый период бесконечной войны; мы также не хотели, чтобы он оказался в заблуждении в связи с критическими воплями в наш адрес. 17 декабря Никсон, разочарование которого в Тхиеу было таким же, как и у меня, попросил меня приготовить проект письма для генерала Хэйга, чтобы тот вручил его в ходе очередной миссии в Сайгон: «Я не хочу, чтобы он радовался тому, что мы бьем по Ханою…»
Я передал Никсону проект письма очень жесткого содержания. В отличие от своей привычки подписывать мои проекты без каких-либо правок, Никсон ужесточил его почти до уровня безжалостности. Письмо стало его «последним» взвешенным решением; это его «окончательное» решение относительно продолжения работы; он хочет, чтобы у Нгуен Ван Тхиеу «ни при каких обстоятельствах» не сложилось ошибочное представление о том, что военные действия против Ханоя означают «готовность или намерение продолжать американское участие, если Ханой выполнит требования по урегулированию, которые я поставил». Никсон составил собственноручно последние предложения:
«Я попросил генерала Хэйга получить Ваш ответ на это абсолютно последнее предложение с моей стороны, направленное на совместную работу в поисках урегулирования на основе одобренных мной направлений, или пойти разными путями. Позвольте мне в заключение подчеркнуть, что генерал Хэйг прибывает в Сайгон не для того, чтобы вести с Вами переговоры. Настало время для нас выступить единым фронтом на переговорах с нашими противниками, а Вы должны принять решение сейчас, хотите ли Вы продолжить наш союз или Вы хотите, чтобы я достиг урегулирования с противником, которое отвечает только интересам США».
Даже этот проект был недостаточно сильным для Никсона; он попросил меня, чтобы его отпечатали с двойным интервалом, чтобы он мог сделать его еще острее.
Хэйг прилетел в Сайгон и встретился с Нгуен Ван Тхиеу 19 декабря. Он направил сообщение во дворец заблаговременно, настояв на закрытой встрече с Тхиеу и отказавшись встречаться со всем составом его Совета национальной безопасности. Что бы ни думали о манере поведения Тхиеу, можно только восхищаться его постоянством. Хоанг Дык Ня присутствовал вместе с Нгуен Ван Тхиеу; Банкер сопровождал Хэйга. Тхиеу организовал повторение предыдущих спектаклей. Он выслушал Хэйга; он сделал вполне четкие высказывания. Он сказал (справедливо) о том, что миссия Хэйга свелась к переговорам относительно продолжения американской поддержки. Он предсказал, что после вывода американских войск Ханой возобновит свою партизанскую войну, сохраняя свои провокации на уровне, который будет ниже того, который оправдал бы американские ответные меры (что также оказалось совершенно верно). Он охарактеризовал письмо Никсона как ультиматум и пообещал дать ответ на следующий день.
Тем временем Хэйг посетил Лон Нола для нашей обычной встречи посрамления. Лон Нол выразил уверенность до тех пор, пока северные вьетнамцы будут выполнять соглашение и выведут свои войска из его страны. Он подтвердил свою готовность предложить одностороннее прекращение огня. Оно было предназначено для того, чтобы возложить вину за продолжающуюся войну на «красных кхмеров». Это, так или иначе, было самым смелым решением человека, который, при всех его недостатках, достойно представлял чаяния своего народа к миру.
На следующий день 20 декабря Хэйг прислал мне телеграмму: «Я рад присоединиться к тому же самому клубу, к которому Вы принадлежали с самого начала в октябре». У него была предварительная договоренность на встречу с Нгуен Ван Тхиеу на 11.00 утра. Встреча была отложена, и Хэйга просили подождать. В 15.30 его, наконец, приняли и вручили письмо, которое представлялось нам как отклонение просьбы Никсона. Тхиеу снял свои возражения к политическим положениям, но он не мог принять продолжающееся присутствие северовьетнамских войск на юге. Мы оба, Хэйг и я, рекомендовали Никсону продолжить с переговорами с Ханоем в любом случае. Если Нгуен Ван Тхиеу будет по-прежнему отказываться соглашаться, мы заключим двустороннее соглашение с Северным Вьетнамом о выводе в обмен на наших пленных. Я считаю сейчас, что послание Нгуен Ван Тхиеу было более тонким, чем мы его оценили. В его письме совершенно ни к чему он говорит, что откажется подписывать соглашение. Он отклонил то, что считал – справедливо – ущемлением его суверенитета; он вынужден уступить форс-мажорным обстоятельствам, но не станет его участником. С его точки зрения он был прав; и фактически давал нам, – хотя мы не поняли этого, – карт-бланш на заключительный акт.
Никакое внешнеполитическое событие за время президентства Никсона не вызвало такого негодования, как рождественские бомбардировки. Ни по одному вопросу к нему не относились так несправедливо. Это не был варварский акт отмщения. Они не вызвали непомерные жертвы, по данным самого же Ханоя. Конечно, они обошлись намного меньше, чем стоило бы продолжение войны, как альтернатива. Трудно избежать впечатления, что десятилетие разочарования из-за Вьетнама, поколение враждебного отношения к Никсону и – позвольте мне быть откровенным – разочарование из-за его триумфа на выборах – все это соединилось и вызвало единодушие в гневе всех передовиц, которое подавило все рассуждения в эмоциональной вакханалии. Любой иной курс почти без сомнения привел бы к бесконечному повторению тактики декабря. Столкнувшись с перспективой бесконечной войны и продолжающегося острого раскола, учитывая, что погода сделает обычные бомбардировки не эффективными, Никсон выбрал единственное оружие, которое было в его распоряжении. Его решение ускорило окончание войны; даже ретроспективно я не могу придумать ни одной другой меры, которая могла бы сделать это.
Возобновившиеся переговоры начали свою работу при неблагоприятных обстоятельствах. 2 января 1973 года демократическая фракция палаты представителей проголосовала 154 голосами за при 75 против по вопросу о прекращении финансирования индокитайских военных операций, поставив его в зависимость от безопасного вывода американских вооруженных сил и освобождения наших пленных. Не было положения о прекращении огня ни для одной из стран Индокитая, включая Вьетнам, о демилитаризованной зоне или о прекращении инфильтрации. Конгресс угрожал отказаться от всех союзников в Индокитае. 4 января демократическая фракция в сенате провела такую же резолюцию 36 голосами за при 12 против. Это была экстремальная мера, при которой Ханой обнаружил для себя, что не может ждать почти неизбежного прекращения помощи, и приступил к переговорам.
Переговоры технических экспертов по протоколам возобновили свою работу 2 января, с американской стороны их возглавил Билл Салливан, заместитель министра иностранных дел Нгуен Ко Тхать – со стороны Ханоя. Настроение с самого начала было «весьма и весьма мрачное», по сообщению Салливана, но со временем обе команды приступили к делу. В соответствии с моими указаниями Салливан дал ясно понять с самого начала, что декабрьская тактика проволочек более не приемлема, и это привело к в целом деловому характеру заседания. После вступительного заявления с осуждением бомбардировок северовьетнамская делегация больше к этому не возвращалась. Салливан докладывал: «Делегация ДРВ не пыталась повторять свое поведение, нарядившись в триумфальные одежды, и кричать, что они только что «победили стратегические военно-воздушные силы США». У них, в общем-то, был вид побитой собаки, хотя Нгуен Ко Тхать растаял немного к концу дня».