У меня не было сомнений в том, что мы сейчас являемся свидетелями начала индийско-пакистанской войны, и что начала ее Индия. Несмотря на популярные мифы, большие воинские подразделения не начинают боевые действия случайно; в действие их приводят чьи-то приказы. Никаким помутнением рассудка нельзя оправдать невероятность того факта, что 70 тысяч пакистанских солдат, уже втянутых в партизанскую войну, напали бы на 200-тысячные индийские войска, или что пакистанские военно-воздушные силы, состоящие из 12 самолетов в Восточном Пакистане, напали бы на 200 индийских самолетов, противостоящих им. Не было попыток даже хоть как-то соблюсти законность. У меня в мыслях не было никаких сомнений – и уж тем более у Никсона – в том, что Индия повышала свои требования постоянно и преднамеренно с тем, чтобы помешать урегулированию. Бесспорно, пакистанские репрессии в Восточной Бенгалии были зверскими и недальновидными. И миллионы беженцев оказали громадное воздействие на индийскую экономику. Но то, что привело к войне, по мнению Никсона и моему собственному, выходило за рамки проблемы беженцев. Причиной была решимость Индии использовать кризис для того, чтобы установить свое господство на субконтиненте.
Однако наша главная озабоченность не ограничивалась субконтинентом. Советский Союз мог бы одернуть Индию, но предпочел не делать этого. Он фактически активно поощрял войну, подписав Договор о дружбе, оказывая дипломатическую поддержку максималистским требованиям Индии, осуществляя военные поставки по воздуху и обещая ветировать неудобные резолюции в Совете Безопасности ООН. Советы поддержали использование Индией трудностей Пакистана частично для того, чтобы нанести удар по нашей системе союзов, и в еще большей степени продемонстрировать китайскую слабость. Поскольку имела место общая озабоченность относительно советской мощи, которая свела вместе Пекин и Вашингтон; демонстрация американской незначительности серьезно осложнила бы непрочные новые отношения с Китаем. Если бы мы последовали советам наших критиков, – масштабный отход от Пакистана и конфронтация с ним в момент его отчаянного положения, – мы бы точно действовали так, как положено в рамках американо-советского кондоминиума, которого так боялся Пекин. Это почти со стопроцентной вероятностью уничтожило бы нашу китайскую инициативу. Я слышал периодические комментарии на наших межведомственных встречах, имеющих в виду, что мы были одержимы сохранением возможности поездки в Китай. Но, как я сказал Никсону, «эти люди не понимают, что без китайской поездки у нас не было бы московской поездки».
Но мы не отстаивали только некие абстрактные принципы международного поведения. Жертва нападения была союзником, – как бы многие не хотели этого признавать, – которому мы дали несколько очевидных обещаний относительно конкретно данных обстоятельств, ясные договорные обязательства, подкрепленные другими положениями, датируемыми еще 1959 годом. Можно было бы оспорить целесообразность этих положений (и многие представители нашего управленческого аппарата очень бы хотели забыть о них настолько, что когда-то было практически невозможно даже для Белого дома заполучить копии переписки 1962 года), но мы не могли их игнорировать. Поступив таким образом, мы привели бы в уныние таких союзников, как Иран и Турция, симпатизировавших Пакистану, имевших аналогичные обязательства от нас и наблюдавших за нашей реакцией как символом американской последовательности в случае потенциального кризиса, который затронул бы их самих. Таким образом, на кону были очень высокие ставки. 5 декабря я сказал Никсону, что индийско-пакистанский конфликт превратится в репетицию ситуации на Ближнем Востоке весной. Я то же самое высказал Джону Конналли[21] до и после встречи СНБ 6 декабря.
Вопрос о «спасении» Восточного Пакистана не стоял. Как Никсон, так и я в течение ряда месяцев признавали, что его независимость неизбежна. Но война совершенно не нужна для ее достижения. Мы стремились сохранить Западный Пакистан как независимое государство, поскольку считали, что подлинной целью Индии было добиться его развала. Мы старались помешать демонстрации того, что советское оружие и дипломатическая поддержка являются непременно решающими факторами в кризисных ситуациях. 4 декабря я сказал Никсону, что именно из-за нашего ухода из Вьетнама мы не можем позволить создать впечатление, что все вопросы могут быть разрешены грубой силой. Хотя сейчас уже было слишком поздно предотвратить войну, у нас все еще имелась возможность – посредством силы нашей реакции – заставить Советы притормозить перед тем, как они пойдут на другую авантюру где-либо еще. Как я сказал Никсону 5 декабря, нам следует продемонстрировать значительную угрозу, чтобы отбить охоту советских друзей совершать подобные шаги в других регионах, особенно на Ближнем Востоке. И если будем действовать достаточно смело, мы могли бы остановить индийское нападение еще до того, как оно поглотит и разрушит Западный Пакистан.
Было практически невозможно осуществить эту стратегию, потому что наши министерства и ведомства исходили из различных предположений. Они боялись вызвать противодействие со стороны Индии. Они видели, что Пакистан непременно проиграет войну, они знали, что наша линия не популярна в конгрессе и в средствах массовой информации. И Никсон, хотя и понимал стратегические ставки, не мог заставить себя установить дисциплину, требуемую при осуществлении оперативных деталей.
Дипломатическая служба представляет собой отличный инструмент, высококвалифицированный, преданный и способный. Когда я был государственным секретарем, то всегда восхищался ею как учреждением, уважал ее сотрудников и установил дружественные отношения со многими из них. Но требуется сильное руководство для того, чтобы установить единство местнических озабоченностей различных бюро, которые весьма чутко реагируют на повседневный прессинг. Это особенно характерно в тех случаях, когда политика, которую надо проводить, не популярна или вступает в противоречие с долго сохранявшимися пристрастиями. Это чувство направленности должен обеспечивать седьмой этаж – кабинет государственного секретаря и службы его ближайшего окружения. К сожалению, – не к чести ни одного из нас, – мои отношения с Роджерсом ухудшились до такой степени, что обострили наши политические расхождения и поставили под угрозу единство политической линии. Роджерс, как правило, выступал против моих рекомендаций просто на основании утверждения своих прерогатив. Я пытался обходить его по мере возможности. (Что было раньше, пусть устанавливают историки.) Роджерс был убежден в том, что наш курс ошибочен и что Никсон выбрал его только из-за моего вредного влияния. Я полагал, что Роджерс не понимал геополитических интересов. Результатом этого был бюрократический тупик, в котором действовали представители Белого дома и Государственного департамента в отношении друг друга как соперничающие суверенные образования, а не как члены одной команды, а президент пытался добиваться своего косвенным путем, что осложняло внутреннее напряжение нашего правительства.
На первом заседании ВГСД после начала войны, 22 ноября, Государственный департамент утверждал, что у нас недостаточно фактов для принятия решения. Он рекомендовал надавить на Пакистан с тем, чтобы тот продолжал делать политические уступки. Хотя война явилась очевидным нарушением Устава ООН, Госдеп занимал двойственную позицию относительно обращения в ООН. Будучи решительно настроенным против столкновения с Индией, он считал полезным обратиться в ООН не с тем, чтобы сослаться на положения Устава против вооруженного нападения, а только для того, чтобы умыть руки со всем этим делом. Я спросил, – боюсь, что очень нетерпеливо, – каков смысл в поощрении Индии за ее агрессию, требуя новых уступок от Пакистана. Разве не разумно просить Индию подождать четыре недели, чтобы посмотреть, что выйдет из перехода к гражданской власти? В том, что касается обращения в ООН, я попросил Госдеп подготовить сценарий на случай обращения на следующий день. В тот самый вечер президент прислал мне указание подготовить сильные телеграммы с предупреждением против войны и направить их в Дели, Москву и Исламабад. Никсон хотел предупредить Москву о недопустимости ее поставок оружия Индии.
Военный исход становился очевидным. Пакистан сообщил нам, что две индийские бригады действуют в пределах Восточного Пакистана. 23 ноября Никсон получил письмо от Яхья Хана, описывающее индийские военные диспозиции как фактически петлю вокруг правительственных войск в Восточном Пакистане, которая сжималась посредством больших неспровоцированных ударов. Заверяя Никсона в своем желании избежать войны даже на такой поздней стадии, Яхья Хан обратился за «личной инициативой на данный момент» со стороны Никсона, которая «могла все еще оказаться решающей в предотвращении катастрофы».
В тот же самый день – 23 ноября – мы получили письмо от г-жи Ганди, датированное по непонятным причинам 18 ноября. Г-жа Ганди, как будто говоря с партнером по совместному предприятию, дала себе высокие оценки за сдержанность, которую приписала вере в то, что справедливость восторжествует, и которая «сохранялась, благодаря дискуссиям, состоявшимися с Вами». В то время как индийские подразделения передвигались по территории соседней страны, г-жа Ганди советовала не созывать Совет Безопасности ООН, утверждая, что «такой шаг помешает продвижению решений, которые мы совместно ищем». Это была интересная доктрина международного права, когда обращение за помощью к Организации Объединенных Наций могло бы помешать решению военного конфликта. И вкладываемый подтекст, суть которого сводилась к тому, что теперь, когда Индия атаковала соседа, мы ищем «совместные решения», мало что сделал, чтобы смягчить гнев президента. Г-жа Ганди призвала Никсона использовать его «огромную смелость», чтобы содействовать выработке решения, и выразила надежду на дальнейшее улучшение отношений между Соединенными Штатами и Индией. Она не соблаговолила разъяснить, к какого рода решениям она стремится, или в чем должно состоять дальнейшее улучшение отношений между Индией и Соединенными Штатами. Но было ясно, что она не хочет приглашения в ООН для защиты и оправдания политики Индии перед мировым сообществом.