При таких обстоятельствах все больше и больше работы в нашей политике переходило в руки Белого дома, где и Никсон, и я могли бы ее контролировать. И к тому времени ведомства были только рады, что мы несли всю ответственность за все, и почти наверняка на нас падала и вся вина за происходившее. Мы решили, что больше всего шансов удержать Индию от разгрома Западного Пакистана появилось бы в том случае, если увеличить риски для Москвы и дать ей понять, что события на субконтиненте поставят под угрозу планы на встречу на высшем уровне с Соединенными Штатами. В таком случае Кремль мог бы потребовать от Индии быть более сдержанной. В силу этого письмо от Никсона Брежневу было вручено Воронцову 6 декабря. В нем подчеркивалось, что «дух, в котором мы согласились» на проведение встречи на высшем уровне, требует «максимальной сдержанности и самых срочных действий, направленных на прекращение конфликта и восстановление территориальной целостности на субконтиненте». Индийский «свершившийся факт» «надолго осложнит международную обстановку», «подорвет доверие» и окажет «отрицательное воздействие на целый ряд других вопросов».
Позже тем же вечером, в 23.00, мы получили советский ответ на мой разговор с Воронцовым, состоявшийся накануне. В примирительном тоне СССР занял традиционную позицию стороны, военные действия которой идут успешно, – и в ответе тянул время. Советы отрицали, что случившееся на субконтиненте представляет собой некий переломный момент. В более утонченной форме ответ повторял тему сообщения ТАСС с призывом к политическому урегулированию в Восточном Пакистане как предварительном условии для прекращения огня. И советское определение политического урегулирования было идентично индийскому: немедленная независимость. Очевидно, что Москва хотела продолжения войны.
Никсон отреагировал, приказав, по моей рекомендации, замедлить ход переговоров с Москвой по экономическим вопросам. Но это было легче сказать, чем сделать. К тому времени достаточно ведомств почувствовало большие интересы к торговле между Востоком и Западом, чтобы начать отстаивать свои сферы влияния, даже просто выполняя приказы как бы по инерции. Сопротивление возглавил министр торговли М. Стэнс, отражавший пристрастную точку зрения многих бизнесменов, что прибыль не должна становиться жертвой политики. Вдобавок ко всему, Стэнс – несомненно, ярый антикоммунист – вообразил себе, что установил хорошие личные отношения с советскими руководителями, и был совершенно не готов подвергнуть их опасности из-за скрытых дипломатических маневров где-то в тысячах километрах от него.
7 декабря Яхья Хан проинформировал нас о том, что Восточный Пакистан отделяется. Для нас день начался с передовицы в «Вашингтон пост», резко критикующей политику администрации на субконтиненте и называющей прекращение помощи Индии «озадачивающим», «сугубо карательным», а причины этого «смешными». Газета пришла к такому выводу в тот день, когда уже не осталось сомнений в том, что проблема зашла слишком далеко от обычного самоопределения Восточного Пакистана. Сообщение пришло к нам из источника, в надежности которого мы никогда не имели причин сомневаться и который я не ставлю под сомнение и сегодня. В нем говорилось, что премьер-министр Ганди была настроена довести Западный Пакистан до состояния полной слабости: она четко обозначила, что Индия не приемлет призыв Генеральной Ассамблеи к прекращению огня до тех пор, пока Бангладеш не будет «освобождена». После этого индийские войска продолжат «освобождение» южной части Азад Кашмира – пакистанской части Кашмира – и продолжат воевать до полного изгнания пакистанских сухопутных и военно-воздушных сил. Другими словами, Западный Пакистан должен быть расчленен и оказаться беззащитным. Г-жа Ганди также сказала коллегам, что, если китайцы станут «бряцать оружием», Советы обещали предпринять соответствующие контрмеры[26],[27]. Другие разведывательные сведения показывали, что это означало отвлекающие военные действия против Китая в Синьцзяне. Пакистан – Западный Пакистан – не мог никоим образом выстоять при таком сочетании давления, а китайско-советская война не исключалась.
В такой обстановке я устроил пресс-конференцию, которая оказалась крайне противоречивой позже. Я сделал так, потому что Роджерс запретил сотрудникам Государственного департамента проводить открытые брифинги, потому что массовые утечки могли подорвать то, что постоянно приказывал делать президент, и потому что нам необходимо было представить последовательные аргументы в пользу нашей позиции. Я попытался определить наши мотивации, предупредить Индию, продолжая заверять ее в сохранении по существу нашей доброй воли к ней, а также постараться дать знать Советам, что дела принимают серьезный оборот. Я опроверг утверждение о том, что администрация была «антииндийской». Подчеркнул, что мы не попустительствовали пакистанским репрессиям в Восточной Бенгалии в марте 1971 года; военная помощь была прекращена и были предприняты большие усилия для продвижения политического урегулирования между пакистанским правительством и бангладешскими официальными лицами в Калькутте. Но, так или иначе, на наш взгляд, Индия несла всю ответственность за войну. Как я указал, Индия «либо… могла бы представить нам график, либо следовало бы подождать до возвращения гражданского правления, которое должно было наступить всего через три недели, чтобы посмотреть, принесет ли это изменение в ситуацию…». Мы завершили тем, что «военные действия были предприняты, на наш взгляд, без достаточных на то оснований». Индия отвергла или проигнорировала наши заходы. Я предупредил Советский Союз о том, что он имеет обязательство выступить в качестве силы для сдерживания, поскольку «попытка добиться односторонних преимуществ рано или поздно приведет к эскалации напряженности, которая неизбежно подвергнет риску перспективы ее ослабления»[28]. Я считал тогда и по-прежнему так думаю, что это представляет собой точное изложение записи.
Джордж Буш в соответствии с указаниями сделал еще один шаг в ООН, назвав Индию агрессором. Резолюция, которую мы поддержали на Генеральной Ассамблее и которая призывала к прекращению огня и выводу войск, получила подавляющую поддержку и прошла, как я уже отмечал,104 голосами «за» при 11 «против». Но ни наши брифинги, ни отражение мирового общественного мнения, выразившееся в подавляющем большинстве голосов, не смягчили критику со стороны средств массовой информации или конгресса. «Нью-Йорк таймс» высмеяла мой аргумент, что политическая договоренность с Яхья Ханом была возможна. «Вашингтон пост» продолжала делать «серьезные оговорки относительно пропакистанской политики Никсона».
Для нас вопрос сейчас состоял в том, чтобы не допустить расчленения Западного Пакистана. На заседании ВГСД 8 декабря я сказал следующее:
«А теперь давайте обратимся к ключевому вопросу. Если Индия нацелится на Западный Пакистан, захватит Азад Кашмир и разгромит пакистанские воздушные и танковые войска, ряд вещей покажется неизбежным. Должны ли мы, будучи в полном сознании, позволить высвобождение тех же самых центробежных сил в Западном Пакистане, как и в Восточном? Белуджистан и другие такого же рода вопросы неизбежно всплывут на поверхность, как г-жа Ганди объяснила президенту и сказала на семинаре в Колумбийском университете в Нью-Йорке, я так понимаю. Пакистан останется беззащитным, а Западный Пакистан превратится в зависимое государство».
В основе своей, единственной козырной картой, остававшейся у нас на руках, была задача повысить риски для Советов до уровня, при котором Москва почувствовала бы угрозу своим более крупным интересам. Поняв это, Никсон предложил мне вечером 8 декабря отменить московскую встречу на высшем уровне. Это свидетельствовало о степени недовольства президента. Но не обязательно означало, что он действительно хотел выполнения своего предложения. Заявление имело дополнительное преимущество установления исторического рекорда жесткости. Его можно было использовать позже для демонстрации того, что чьи-то коллеги стали колебаться, в то время как кто-то стоял твердо, как скала в бурном море. Мне пришлось узнать до конца недели, что восприятие этого заявления в буквальном смысле слова означало риск нарваться на недовольство президента. Но на той стадии я сказал Никсону, что такой шаг был бы преждевременным. Мы пока еще не получили официальный ответ Брежнева на президентское послание от 6 декабря. И если открыто загнать Советы в угол, то они потеряют дальнейшие стимулы для того, чтобы призывать к прекращению индийского нападения на Пакистан. Но я действительно был сторонником усиления давления, держа угрозу отмены встречи на высшем уровне в резерве: «Главная проблема сейчас состоит в том, что русские сохраняют свое уважение к нам, – сказал я. – Мы должны помешать Индии напасть на Западный Пакистан; это – главное». Если не предпримем абсолютно ничего, то «мы подтолкнем Советы на поистине жесткие действия». Я ту же самую мысль высказал Хелмсу: «Если мы ничего не сделаем, то непременно проиграем. Если мы что-то сделаем достаточно смело и предпримем другие одновременные шаги, мы, возможно, заставим русских прекратить свои игры».
9 декабря мы получили ответ от Брежнева. В нем имелась своя обнадеживающая сторона, состоящая в предложении о прекращении огня и возобновлении переговоров между сторонами в Пакистане с этапа, как говорилось в послании, когда они были прерваны. Если Советы намеревались этим жестом настоять на том, чтобы стороны вернулись к ситуации на 25 марта, то в этом было заложено обещание. Это прикрывало бы неким фиговым листком то, что про переговоры можно было бы сказать, что они начались в рамках единого Пакистана, хотя даже результат в виде независимой Бангладеш был предопределен. Брежнев также требовал переговоры с Муджибуром Рахманом, на завершение которых потребовалось бы время. Это могло бы стать механизмом, необходимым для того, чтобы выиграть время, пока мы изучали значение предложения из Москвы. И мы должны были убедиться в том, что Индия не станет использовать перерыв для осуществления своего намерения разрушить Западный Пакистан.