ние. Даже Джон Кеннеди не собрал толпы в Риме. Но Холдемана не интересовали исторические параллели. Он руководствовался мудростью, обретенной за многие годы проведения предвыборных кампаний в Америке: ничто так не создает взволнованные толпы, как дорожные пробки. Поскольку г-же Никсон не было позволено посетить флот в соответствии с существовавшими на то время правилами ВМФ, было решено на месте, что президент отвезет ее в ее гостиницу в лимузине. Был тут же сформирован автомобильный кортеж, который отправился в центр Рима в разгар часа пик, в то время как остальные сидели в ожидании в вертолетах перед Ватиканом. Нельзя было представить более успешной операции. Те из нас, кто оставался вне кортежа, не видели нашего руководителя в течение двух часов. Когда вертолеты в итоге взлетели, радостный Холдеман сказал нам, что пробка на дорогах была поистине грандиозной, толпы огромные, их чувства почти не сдерживались. Все это способствовало созданию отличного телефильма. Что папская курия думала о вертолетах, ожидавших на площади Святого Петра в течение двух часов, никто никогда не узнает. Но это, вероятно, и к лучшему.
Мы достигли авианосца «Саратога» ночью и начали наш визит на Шестой флот. Есть нечто абстрактное и непознаваемое, по крайней мере, для дилетантов, во флоте в море. Он следует неслышным командам в ответ на опасности, которые редко видны воочию. Он воздействует на людей, которые почти никогда не могут взглянуть на то, что их защищает или угрожает им. Во время недавнего кризиса Шестой флот являлся главным продолжением нашей военной мощи на Ближнем Востоке. Он помогал формировать события, даже не приближаясь к ним ближе чем на 300 с лишним километров. Слабо защищенный от советских самолетов наземного базирования, Шестой флот, тем не менее, оказывал решающее влияние, потому что нападение на него приводило бы в действие все силы Соединенных Штатов. Значительные преобразования нашей военно-морской мощи были важными признаками готовности предотвратить выход иорданского кризиса из-под контроля. Важность флота возросла в связи с нараставшей утратой наших сухопутных баз и политическими ограничениями на сохранившихся базах.
Изначально план состоял в том, чтобы провести ночь на борту авианосца и посмотреть демонстрацию боевой мощи на следующий день. Но это была одна из тех поездок, в которой ничто не работало по плану. Роджерс, Лэйрд и я смотрели фильм-вестерн «Человек по имени Конь» в офицерской кают-компании, когда принесли сообщение «Рейтер», содержащее неподтвержденную информацию о смерти Насера. Я передал эту депешу Роджерсу, который сказал, что, если бы это было правдой, мы непременно услышали бы это по официальным каналам. Я был склонен к тому, чтобы согласиться, и мы все продолжили смотреть кино. Примерно через 10 минут мне стало не по себе. Сообщение было слишком невероятным, чтобы не иметь под собой каких-либо оснований. Я выскользнул из кают-компании и связался с Вашингтоном. Получил классический ответ: мало что известно, кроме того, что радио Каира прекратило свои регулярные передачи несколько часов назад и начало транслировать траурную музыку. «Мы считаем это весьма и весьма необычным», – говорилось в сообщении с осторожностью. Вывод о том, что имела место кончина некоего высокопоставленного лица, не был слишком смелым.
Никсон ушел отдыхать, и Холдеман не позволил бы разбудить его до тех пор, пока мы не имели бы подтвержденного доклада. Я бешено работал с моими помощниками по альтернативным планам для поездки. Мы полагали, что Тито отправится на похороны Насера, прервав наш белградский визит. Начали поступать телеграммы, все время раздавались телефонные звонки, благодаря всегда эффективной работе офиса Белого дома по связям. Мы проиграли идею поменять местами мадридскую и белградскую остановки, но наше посольство в Мадриде полагало, что препятствия логистического порядка проведения всех подготовительных мероприятий за двое суток окажутся непреодолимыми. Наша передовая группа была на грани нервного срыва только от одной мысли об этом. С другой стороны, нелегко было и решить вопрос о том, что делать с президентом двое суток. Огромный механизм президентской команды не может просто свалиться на какую-то страну без большой предварительной подготовки. Мы были в процессе разработки нескольких альтернативных планов, когда Тито на следующее утро избавил нас от всех неприятностей. Он придавал больше значения символизму первого президентского визита в Белград, чем похоронам павшего друга. Тем временем, когда смерть Насера была подтверждена, я разбудил Никсона, сообщил ему эту новость, получил его согласие направить высокопоставленную делегацию на похороны и проинформировал его о пока еще не отрегулированном статусе белградской остановки.
Несколько часов спустя, примерно в 2 часа ночи, я внезапно проснулся и вспомнил, что мы запланировали демонстрацию огневой мощи на следующий день. Мне показалось, что отмечать смерть Насера выстрелами снарядов в Средиземном море стало бы проявлением высочайшей бесчувственности. Проверив мои суждения с Роджерсом и Лэйрдом, я сам отменил демонстрацию силы, больше не беспокоя президента.
Это оказалось серьезной ошибкой. Помощники президента не должны заваливать своего босса пустяками; через некоторое время они должны уже достаточно хорошо знать президентские предпочтения, чтобы принимать некоторые решения от его имени. Но им все-таки следует быть уверенными наверняка, поскольку у них нет никаких полномочий, за исключением доверия со стороны президента. Оказалось, что Никсон настроился на стрельбы. Я, несомненно, отговорил бы его от этого. Но когда его поставили перед свершившимся фактом на следующее утро, это вызвало редкое проявление никсоновского гнева. На 24 часа я подвергся всякого рода мелким придиркам, при помощи которых другие могли судить о степени президентской немилости. Например, меня перевели в замыкающий вертолет во время одного из президентских перемещений в тот день. Меня сажали в отдалении на встречах на флагманском корабле Шестого флота. Вскоре разыгрался шторм. Это была небольшая прелюдия того, что мне предстояло испытать после индийско-пакистанского кризиса. Я был прав в этом вопросе. Но мне преподали урок относительно пределов моих полномочий.
Нас встречал в аэропорту Белграда маршал Тито в серо-голубой форме с золотыми эполетами – непостижимое одеяние для коммунистического главы государства, если бы не тот факт, что нигде в Европе не сохранялись ценности среднего класса 1930-х годов в более нетронутой форме, чем в «бесклассовых» обществах Восточной Европы. Там, где жизнь страшно скучна, бюрократия давит до беспредела, планирование всепроникающее, народом движет не понятие пролетариата или марксистская идеология. Внутренняя связь достигается, даже после поколения коммунистического правления, на основе национализма того уровня, который почти исчез в более космополитичной Западной Европе.
Иосип Броз Тито к тому времени оставался единственным живым и занимающим руководящий пост из легендарных фигур времен Второй мировой войны – легендарный партизанский руководитель, первый коммунистический лидер, осмелившийся бросить вызов Сталину, создатель националистического коммунизма, а теперь и один из основателей неприсоединения. К сентябрю 1970 года он находился у власти 25 лет. Он распространял вокруг себя власть человека, который избавился от всех возможных соперников. Его манеры напоминали манеры представителя среднего класса Центральной Европы – вежливый, явно наслаждающийся жизнью, с весьма самодовольным чувством юмора. Но он также был осмотрительным и осторожным. Его глаза не всегда смеялись вместе с лицом. Он научился иметь дела с капиталистами, но не обязательно принимать их. Сразу же в послевоенный период он был одним из наиболее непримиримых коммунистических руководителей. Имело место короткое столкновение с Соединенными Штатами в 1946 году, когда Югославия сбила невооруженный американский транспортный самолет и задерживала его экипаж.
После его разрыва со Сталиным восприятие Запада со стороны Тито изменилось. Его озабоченность в плане сохранения своего режима рассматривалась – в немалой степени благодаря его собственному мастерству – как отступничество от ценностей, которые помогли этот режим создать. Все забыли, но факт остается фактом, что Тито порвал со Сталиным по вопросу о национальной автономии, а не в отношении коммунистической теории. Несмотря на все превратности судьбы, Тито оставался приверженцем ленинизма. Требования выживаемости заставляли его подстраховываться на случай советской агрессии; они не нарушали так уж значительно его убеждения, сформированные целой жизнью революционной преданности, – и ожидать этого от него не следовало. Только сильная вера могла помочь человеку выжить сквозь угрозы и испытания в годы конспирации и партизанской войны. Зачем ему от всего этого отказываться в часы победы?
Нежелание учитывать этот факт было причиной бесконечных недоразумений. Югославия была для нас козырем на Балканах и в меньшей степени в Восточной Европе. Она символизировала возможность независимости. Она до некоторой степени смягчала угрозу НАТО. Но за пределами Европы Тито следовал своим убеждениям, которые в целом были неблагоприятными для западных интересов или идеалов. Его симпатия к революции в развивающихся странах не отличалась в значительной мере от отношения Москвы. В действительности Тито был даже более агрессивен в стремлении угодить радикально настроенным развивающимся странам; он видел в их поддержке опору для собственной независимости и дополнительное политическое сдерживание советского давления. В свою очередь, его автономия от Советов давала ему больше влияния в развивающемся мире, чем это было бы возможно для любого приспешнического режима Восточной Европы. В силу этого Югославия редко поддерживала нашу позицию на международных форумах. Она, например, являлась автором резолюции ООН относительно независимости Пуэрто-Рико. На Ближнем Востоке она обычно поддерживала радикальных арабов.
Я хладнокровно наблюдал за всем за этим. Югославия не порвала со Сталиным для того, чтобы сделать нам одолжение; она не проводила свой курс для продвижения наших интересов. И все-таки, какими бы ни были мотивы Тито, автономность Югославии улучшала наши глобальные позиции. Сталин был совершенно прав, беспокоясь по поводу разрушительного примера, который она показывала другим странам Восточной Европы. В дополнение к этому безопасность Европы усиливалась отказом Тито присоединиться к Варшавскому договору. И, в конце концов, существовал предел, за который он ни за что не пошел бы: он не мог себе позволить настроить нас против себя до такого состояния, при котором его безопасность зависела бы от доброй воли Советского Союза. Мы нужны были ему для того, чтобы поддерживать его чувство равновесия. Мы в силу этого совершенно не испытывали острой необходимости добиваться его расположения. У нас не было никаких причин быть подобострастными перед ним или не проявлять готовности отстаивать свои собственные интересы с той же степенью интенсивности, что и он преследовал свои собственные.