Последним пунктом президентской поездки была Ирландия. Мои справочные материалы для Никсона говорили максимум возможного. «Ирландская остановка не имеет большого международного значения, за исключением того, что Ирландия не была полностью пассивной в международных делах. Она выступает и может это делать в будущем как конструктивное и надежное нейтральное государство». Этот веский аргумент обычно не требовал бы президентского внимания на двое суток. Остановка была, откровенно говоря, вызвана сугубо внутренними политическими проблемами. Она давала возможность Никсону привлечь внимание избирателей из числа американских ирландцев к его ирландскому происхождению, а также отплатить благодарностью богатому американскому жертвователю, в экстравагантном замке которого мы остановились. Этот донор решил разыграть часть ирландской истории, спектакль начался в час ночи и с учетом прохождения драмы сюжета не завершался до примерно 4:30 утра. По случайному совпадению мои сотрудники и я стали целью гнева Никсона, хотя мы не имели ничего общего с составлением графика мероприятий.
Визит Никсона в Ирландию чуть не повлек за собой примечательные прецеденты. Мы еще легко отделались. Более ранний план, выдвинутый представителем передовой группы, увлеченным своей фантазией, предлагал, чтобы Никсон возглавил шествие на параде в Дублине на День святого Патрика. К счастью для здравого смысла каждого, дата не была подходящей, поэтому не был установлен прецедент президентских поездок в Европу в марте.
Остановка в Ирландии, которая в другом случае стала бы очередным обычным визитом, неожиданно оказалась самым крупным событием поездки, вызванным обзором переговоров по Вьетнаму с Дэвидом Брюсом и Филипом Хабибом, которые прилетели из Парижа. (Что касается следующей главы, то была подготовлена важная президентская речь, содержащая предложение о прекращении огня с сохранением занимаемых позиций.) Эта встреча дала прессе возможность выплеснуть очередной поток умозрительных сообщений по Вьетнаму и перспективам установления мира в нем. Никсон не мог избежать этой темы, даже выискивая свои корни в Ирландии.
В течение немногим более месяца после нашего возвращения Никсон был вновь в Европе, на этот раз на траурной мессе по Шарлю де Голлю. Частично в силу того, что Никсон принял моментально решение принять участие в похоронах, это стало протокольным уровнем и обеспечило присутствие многих других глав государств, у Помпиду и Никсона состоялась на редкость теплая встреча. Помпиду подтвердил свою готовность принять вступление Великобритании в Европейское сообщество, поддержал наш общий подход к урегулированию во Вьетнаме и выразил вновь осторожность в отношении долгосрочных немецких тенденций.
Этот визит в силу того, что был организован очень поспешно, не мог пройти без невероятных приключений. Вначале Никсон дал понять, что хочет уехать сразу же после траурной мессы. К негодованию Холдемана, я убедил Никсона в том, что он утратит многое из сложившегося хорошего к нему отношения, если не останется на прием от имени Помпиду в честь прибывших делегаций в конце второй половины дня. Негативное отношение к этому со стороны Холдемана было вызвано частично вопросом прерогативы; ему не нравилось вмешательство в его сферу юрисдикции, в которую входил график перемещений президента. Но важнее всего, что он знал лучше всех огромную необходимость для Никсона в хороших периодах отдыха; это было существенной гарантией последовательных решений. В отчаянной попытке защищая расписание президента, особенно время, отведенное на отдых, эвфемизмом которому служил термин «рабочее время персонала», Холдеман служил стране и вносил вклад в принятие сильных решений, которые были приметами времени президентства Никсона во внешней политике.
Однажды мне удалось вмешаться в его точное расписание, однако проблемой Холдемана стала практическая задача, чем заполнить образовавшийся промежуток ничем не занятого времени. Подобно многим сотрудникам аппарата Никсона, он был всегда в курсе того, что его босс был в восторге от ресторана «Максим». Он поэтому предложил, чтобы Никсон рассмотрел возможность позавтракать там вместе с его официальной делегацией. Идея о том, что президент Соединенных Штатов восстанавливает силы после траурной службы в соборе Парижской Богоматери, была, конечно, уму непостижима. Но таковой она не казалась возбужденному Никсону, когда он размышлял о ней после хорошего обеда в резиденции нашего посла Артура (Дика) Уотсона. В силу этого появились планы продолжить. По хорошей бюрократической традиции я выразил свои принципиальные возражения в виде технического аргумента, что президента нельзя фотографировать за бокалом вина после траурной службы. С моим мнением не стали считаться. Был отдан приказ, подтверждающий заказ «Максима», но запрещающий вино во время еды. К счастью, наш посол был разумным человеком. На него, а не на представителя передовой группы, пал жребий и обязанность связаться с рестораном. Я отвел Уотсона в сторонку и предупредил, что его позиция станет невыносимой, когда французское общественное негодование в связи с нашей бесчувственностью падет на официальные отношения. Ему не следует ничего предпринимать в тот вечер. Если будут какие-то жалобы, я беру на себя всю ответственность. Как оказалось, Никсон, выспавшись хорошо ночью, и сам передумал. Когда я сказал ему на следующее утро, что он перечеркнет все хорошее, достигнутое в ходе этой поездки, действием подобного рода, он поручил мне отменить все приготовления. У меня не было проблем, когда я пообещал быстро исполнить это указание.
Эдвард Хит посетил Вашингтон месяц спустя, в декабре 1970 года, для участия в своих первых официальных консультациях с Никсоном. Потенциальное вступление Великобритании в европейский Общий рынок поставило на первый план растущую напряженность между Европой и Америкой, хотя оно и не было их причиной. Основной причиной было столкновение мнений, вызванных главным образом экономическим соперничеством между Соединенными Штатами и восстановившейся Европой. Кое-какие моменты спора приобрели слегка ирреальное качество. Мы говорили о недискриминационной торговле, игнорируя тот факт, что Общий рынок уже сам по себе является дискриминационным; в конце концов, он создается на основе увеличения тарифов и других препятствий в отношении импорта из внешнего мира, которые не применяются в торговле внутри этого рынка. Неизбежность британского членства вынудила нас взглянуть на долго игнорировавшуюся проблему, присущую в самой концепции европейской интеграции. Визит Хита определил параметры проблемы. Хит совершенно не был в состоянии ее разрешать. Он не оставил сомнений относительно новых приоритетов в британской политике. Он подчеркнул, что его главной целью является вступление Великобритании в Общий рынок. Как только Англия окажется там, она станет играть конструктивную роль в плане соблюдения наших интересов. Но Хит не мог рисковать, делая нам уступки заранее, он не хотел ни обсуждать вопросы Общего рынка на двусторонней основе с нами, ни представляться в качестве – или, собственно говоря, быть – троянским конем Америки в Европе. Ни один из предыдущих британских премьер-министров не стал бы рассматривать возможность такого заявления американскому президенту. Ни дружественная остановка, ни ответ Никсона с выражением понимания не могли скрыть тот факт, что мы стали свидетелями революции в послевоенной внешней политике Великобритании.
Какой бы болезненной ни была эта трансформация, эта революция имела свои позитивные аспекты. Глобальный опыт и прагматический стиль Великобритании обязательно принесли бы пользу в европейских советах, независимо от того, координировалось или нет их мнение заблаговременно с Соединенными Штатами. Хит, несомненно, был прав, подчеркивая, что главная польза для нас от вступления Англии в Европу будет политической, а не экономической. (Напрашивался в связи с этим, конечно, вопрос, насколько большую экономическую цену мы были готовы заплатить за получение политических выгод.) А его беседы с Никсоном по мировым делам показали – как в Чекерсе – значительную общность взглядов.
Как это делали и другие европейские руководители, Хит выразил опасения относительно долгосрочных тенденций в Германии; хотя подобно всем своим коллегам он почти наверняка не передавал их в Бонн, предоставив это нам, – если вообще кому-либо – нести бремя ответственности за выражение того, чего, как казалось, все опасались. Он выступал против идеи Брандта постоянной конференции по Берлину. Он считал, что союзники должны дать понять Советам необходимость взаимности, особенно по вопросу о Берлине, а политика Брандта не должна стать серией односторонних уступок. Никсон согласился с этим, объяснив нашу концепцию увязки. Он заверил Хита в том, что не позволит переговорам по договору об ОСВ дать Советам возможность получить стратегическое превосходство. Хит стал новым опытом для американских руководителей: британский премьер-министр, который основывал свою политику в отношении Соединенных Штатов не на сентиментальной привязанности, а на трезвом расчете и учете интересов. В то же самое время его убеждения так близко совпадали с нашими, что тесное сотрудничество вытекало из такого своекорыстия.
Визит Хита завершил еще один год интенсивных консультаций с союзниками. Мы после некоторого колебания поддержали прорыв в политике Брандта. Вступление Великобритании в Европу со временем имело бы значительные последствия. Однако в целом мы были заняты делом. В начале 1971 года мы были заняты усилиями по разрыву северовьетнамских коммуникаций в Лаосе, открытием для Китая и прорывом 20 мая в увязке наступательных и оборонительных вооружений на переговорах по ОСВ с Советским Союзом.
Усиливающееся давление и соперничество в высоких сферах заставляло считать, что если проблема отложена, то ее удалось избежать. Гораздо чаще это означало преддверие кризиса. Как военные, так и экономические параметры наших европейских отношений возвратились к н