Я провел большую часть дня 12 мая на телефоне, горячо обсуждая вопрос с нашими сторонниками в сенате в этом ключе. Такие опытные руководители, как Джон Стеннис, были убеждены в том, что у Мэнсфилда достаточно голосов и что только компромисс помешает ему. Я предпочитал поправку Мэнсфилда. Все предлагавшиеся компромиссы имели один недостаток, делая администрацию стороной принятия решения о сокращении войск в Европе. Как только мы уступим в одном, вскоре нас заставят отступать с одной невыгодной позиции на другую. В то же самое время прямое голосование давало бы возможность показать, что главное в нашей послевоенной внешней политике сохранилось бы, несмотря на расхождения по Вьетнаму. Впервые в Администрации Никсона мы могли добиться успеха в мобилизации представителей власти предержащей, которые были ответственны за многие великие послевоенные достижения Америки.
Одним из первых был Дин Ачесон. Способность восхищаться другими не является моей самой хорошо развитой чертой. Этот недостаток не касается личности Ачесона, настолько выделяющегося по достижениям и страстности, по моральным убеждениям и предрассудкам. Я встречался с ним, когда он только что покинул свой любимый пост, уйдя в никуда, обозначающее завершение великой миссии, и в то одиночество, которое понятно только тем, кто жил напряженной жизнью во имя великой цели. Ачесон однажды описал уход со своего поста как конец любовного романа. Я брал у него интервью в 1953 году в его юридической фирме. Обладатель щетинистых усов, в безупречном костюме, был он достаточно утомлен от своих занятий юриспруденцией, чтобы помогать выпускнику в его подготовке научного реферата по какому-то тайному аспекту корейской войны. Я задавал научные вопросы, которые, как я понял из нашего последующего знакомства, он должен был расценивать как рафинированные и не имеющие никакого смысла. Он отвечал терпеливо, порой резковато, но всегда точно. Все шло вполне терпимо до тех пор, пока я не поинтересовался его реакцией на особенно силовой шаг Макартура. «Вы имеете в виду тот, что случился до того, как я намочил в штаны, или после?» – спросил этот образец дипломатии старого мира. Наши дорожки не пересекались больше до тех пор, пока он не пригласил меня на завтрак несколько лет спустя и не дал мне это описание ведущей личности в тогда еще новой администрации: «Он напоминает мне любителя бросать бумеранг и делать это в переполненной комнате».
Ачесон был человеком с чувством собственного достоинства – в его лице и в его представлении общественного процесса. Его усердие всегда было направлено на службу идеалам, выходившим за рамки отдельной личности. Большую часть трех десятилетий он вносил полезный вклад в дело формирования и планирования американской внешней политики. Он и президент, которому он так верно служил, проделали переход от изоляционизма к пониманию того, что без мощи Америки мир не сможет жить в мире и что без нашей приверженности у него не будет никаких надежд. Эта внешне не совместимая пара создала Североатлантический альянс, выстроив отношения сотрудничества с бывшими противниками, экономические институты, которые помогли Европе восстановиться и направили пострадавший от войны мир к миру безопасности и невиданному процветанию.
В личном плане я никогда не смогу забыть изящный – я мог бы даже сказать почти великодушный – прием, каким Дин Ачесон приветствовал меня в Вашингтоне, когда я прибыл как советник президента по национальной безопасности, и мудрость и терпеливость, с какими он старался потом преодолеть пропасть между восприятиями гарвардского профессора и минимальными требованиями реальности. «Могу ли так сформулировать?» – однажды я спросил его по какому-то весьма скучному вопросу. «Конечно, вы можете сформулировать его в такой форме, – сказал Дин, – однако лучше этого не делать, если вы хотите что-то получить».
Дин Ачесон высоко ценил нравственную чистоту, но ненавидел тех, кто использовал идеал как средство для того, чтобы избежать достижимого. Он часто насмехался над человеческими слабостями, но никогда не принижал ценности своей нации. Он всеми силами боролся за мир и свободу, но был слишком мудр, чтобы считать, что чьи-то усилия могут стать не просто этапом бесконечного путешествия. Судья Оливер Холмс однажды так сказал в своем выступлении, что очень любил цитировать Ачесон: «Увы, джентльмены, мы не можем жить своими мечтами. Нам просто повезет, если мы продемонстрируем образец всего своего самого наилучшего, и если мы будем знать в душе, что это было сделано с благородством». Дин Ачесон, несомненно, жил своими мечтами, и делал это с благородством.
Его в свое время поносили почем зря, часть нападок на него шла и от президента, который сейчас находился у власти. Творческая созидательность, восторженность и достижения, которые были так характерны для того времени, когда он занимал пост государственного секретаря, были омрачены широко распространенным недоверием и подозрительностью, заметным символом которых он стал. Но Ачесон встретил напасти стойко, был полон решимости и не шел на компромиссы в принципе. И история дала высочайшую оценку Дину Ачесону – она подтвердила его правоту.
Гнусное обращение Никсона с ним во время избирательной кампании 1952 года не удержало Ачесона от оказания помощи своему президенту, когда она понадобилась ему почти два десятка лет спустя. Его верность была обращена к должности, а не к человеку. Он отреагировал на несколько обращений Никсона за советом, никогда не афишируя этот факт. Сейчас он предложил помочь открыто. Он сказал мне, что готов связаться с любыми сенаторами, там, где может помочь, или с любой газетой, – хотя он чувствовал, что мог утратить радушный прием в газетах «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Он дал мне список «достойных» – Джон Макклой, Джордж Болл, Макджордж Банди, Сайрус Вэнс и другие, – чьей поддержки я должен добиться.
Реакция была разной. Современники Ачесона – подобно Макклою – пришли к нам на помощь безоговорочно. Мои собственные современники пока еще имели виды на свое будущее, которое хотели бы защитить. Они были готовы разрешить воспользоваться их именами, но не мускулами. В основном они предпочли компромисс. Джордж Болл был между теми и теми по возрасту – и отреагировал соответственно. Он высказался за необходимость компромисса. Но он любил бороться за правое дело и приступил к работе с готовностью и свойственной ему страстью ради полного поражения поправки Мэнсфилда.
Когда я сообщил Ачесону о разной реакции, у него появилась еще одна идея: «Как мне кажется, мы хотим устроить этакий маленький залповый огонь, а не отдельные ружейные выстрелы». Он настоял на том, чтобы президент Никсон немедленно собрал на встречу группу бывших государственных секретарей, министров обороны, глав миссий в Германии, командующих НАТО и председателей объединенного командования начальников штабов. Такое объединение в одном деле послевоенной внешней политики обеих партий должно выступить с заявлением в поддержку решимости президента сохранить наши нынешние военные силы в Европе. Никсон разделял мой энтузиазм по отношению к предложению Ачесона. Он ликовал от одной перспективы того, что впервые и фактически только единственный раз в его общественной жизни вся политическая элита будет на его стороне – люди, которых он уважал и ненавидел, чье одобрение он как высоко ценил, так и презирал. Каких трагедий можно было бы избежать, если бы существовал постоянный мост, ведущий к этой группе, чтобы дать внутреннюю безопасность одинокому и сложному президенту? Что произошло бы, если бы эти люди, которые проводили политику нашей страны в свое время, помогли бы Никсону покинуть темную землю фобий и предчувствий и преодолеть странное чувство неполноценности? Жаль, что этого так никогда и не случилось; в этом виноваты обе стороны.
Встреча в конце дня 13 мая стала великолепной возможностью. В кабинетной комнате в Белом доме присутствовали такие знаменитости, как Ачесон, Макклой, Болл, Генри Кэбот Лодж, Вэнс, Люсиус Клей, Альфред Грюнтер, Лорис Норстед и Лайман Лемницер[34]. Это была последняя встреча старой гвардии, группы лиц, объединенной одним национальным интересом, по-прежнему приверженной уверенному в себе восприятию мирового порядка, при помощи которого американский идеализм восстановил разрушенные войной общества и превратил противников в союзников. Никсон был в ударе. Он произнес яркую речь. Он никогда не просил присутствующих помочь по Вьетнаму. Но они никогда не расходились во взглядах по НАТО. Президент напомнил, что со времени начала работы конгресса 80-го созыва, когда президент Трумэн предложил Североатлантический договор и связанные с ним программы и республиканский конгресс поддержал их, мы всегда были заодно по этому вопросу. В своем выступлении против поправки Мэнсфилда он предстал в качестве продолжателя американской политики. Ссылаясь на название автобиографии Ачесона, Никсон сказал, что он тоже «присутствовал при создании»[35]. Вероятно, мы были в шаге от прорыва в делах с коммунистическим миром (он думал о договоре по ОСВ и подготовке моей поездки в Пекин). Но мы могли достичь этих целей только в том случае, если Североатлантический альянс останется сильным.
Все присутствующие отреагировали в таком же духе. Прошла небольшая дискуссия относительно желательности компромисса. Но Ачесон, не разделявший нежелания Никсона ввязываться в личное столкновение, весьма эффективно пресек ее. В решающий момент Ачесон обнародовал короткое заявление в поддержку, предложив остальным его подписать. Роджерс, – не знавший о том, что Никсон лично придумал идею проекта Ачесона, вероятно, отвлеченный отличной уверенностью в себе своего предшественника, возможно, беспокоившийся о Мэнсфилде, с которым ему пришлось бы продолжать работать, – настаивал на том, чтобы вопрос на какое-то время оставить открытым. Ачесон, который знал, что существующий консенсус может испариться, как только все вернутся к обычному ритму, настоял на безотлагательном принятии соглашения в принципе и публикации обращения, как только Никсон сможет передать своему государственному секретарю, что он согласен, и Роджерс присоединится к этому консенсусу.