Ачесона выбрали, чтобы он сделал сообщение для прессы. Молчаливость была не в его стиле. Он рассказал о сложившемся у него впечатлении о том, что президент непреклонно выступает против предложения Мэнсфилда и любого производного от него. Было бы весьма «глупо», как он сказал, и «абсолютной чепухой» сокращать войска без сокращения советских войск. Он сказал, что считает, что мы сможем победить при голосовании. Он сообщил, что президент пригласил высказаться людей, которые создали НАТО и отслеживали организацию на протяжении 20 лет. «Мы все изготовились к бою». Когда его спросили, почему встреча продолжалась так долго, он ответил: «Мы уже в возрасте и умеем много говорить». Джордж Болл добавил, что они почувствовали облегчение, когда президент сказал им, что он не хочет никакого компромисса.
Заложив, таким образом, основу поддержки со стороны общественности, Никсон отправился в Ки-Бискейн и оставил управление сражением на мне. В Бонне Макклой занимался Брандтом, который опубликовал эффективное заявление с предупреждением о том, что односторонний американский уход оставит «неизгладимое впечатление того, что Соединенные Штаты на пути ухода из Европы», превращая разрядку в умиротворение. Брозио, генеральный секретарь НАТО, опубликовал письмо президенту, предупреждая, что крупные сокращения войск США «снимут всякое доверие к способности НАТО выполнять свои обязательства».
В воскресенье, как договорились, в Ки-Бискейне было опубликовано краткое заявление президента против поправки Мэнсфилда, сразу же поддержанное блестящей плеядой сторонников, призванных на поле боя. В дополнение к этому бывший президент Линдон Джонсон выступил с заявлением в поддержку. Она же пришла от бывшего государственного секретаря Дина Раска, бывших министров обороны Роберта Ловетта, Нила Макэлроя и Тома Гейтса, и от таких бывших высокопоставленных лиц Министерства обороны, как Розуэлл Джилпатрик. Поступила поддержка от дипломатов Роберта Мерфи, Ливингстона Мерчента и Кларенса Дугласа Диллона, а также бывших верховных главнокомандующих Объединенными вооруженными силами НАТО, как генерал Мэтью Риджуэй, от всех бывших высших комиссаров (послов) в Германии. Только Роберт Макнамара и Кларк Клиффорд не приняли участия в совместном заявлении, первый – потому что был главой Всемирного банка и тем самым международным гражданским служащим, второй – по причинам, которые он предпочел не раскрывать.
Реакция средств массовой информации показала, что старая внешнеполитическая элита по-прежнему обладала все еще мощным запалом. «Нью-Йорк таймс» 16 мая опубликовала передовицу под заголовком «Блажь сенатора Мэнсфилда» с критикой поправки как сделанной в «неподходящее время» и предсказанием определенного отвержения, если сенат «не утратил чувства ответственности». «Одно ее выдвижение может нанести вред усилиям по почти всем ведущимся сейчас Соединенными Штатами и их союзниками переговорам». И дальше газета утверждала, что «даже поражение с небольшим перевесом этой поправки поколеблет уверенность европейских союзников».
В день обнародования заявления Никсона – 15 мая – пришла поддержка из самых неожиданных источников. В важной речи в советской Грузии Леонид Ильич Брежнев расстарался и открыто объявил о советской готовности начать переговоры по взаимному сокращению в Европе. Брежнев сказал, что западные представители спрашивают, «чьи вооруженные силы, иностранные или национальные, какие вооружения, ядерные или обычные, должны подлежать сокращению». Он сравнил такого рода рассуждения с человеком, который пытается оценить аромат вина по его внешнему виду, не пробуя его. Переводя на дипломатический язык, это означает – «надо начать переговоры».
Администрация, конгресс и СМИ тоже ухватились за брежневское заявление как за манну небесную. В этом был выход для неспокойных сторонников Мэнсфилда, как и для его противников в администрации. Обе стороны могли объединиться вокруг этого предложения в том, что предстоящие переговоры делали односторонние сокращения американских войск несвоевременными. 16 мая «Вашингтон пост» напечатала передовую статью под заголовком «Заявка Брежнева; возможность для Никсона», настаивая на скорейшем начале переговоров о взаимном сокращении вооруженных сил. «Нью-Йорк таймс» и другие ведущие газеты и журналы следовали подобной тематике. 16 мая госсекретарь Роджерс объявил, что посол Джейкоб Бим получил указание поинтересоваться у советских официальных лиц относительно деталей предложения Брежнева. Мы были готовы нанести поражение поправке Мэнсфилда, взяв на себя обязательство провести переговоры, содержание которых еще не были в состоянии точно определить.
Что побудило Брежнева сделать предложение о взаимном сокращении вооруженных сил именно в тот конкретный день, не совсем ясно. Это была давняя позиция советской политики; он сказал точно то же самое в одном выступлении в марте. Поправка Мэнсфилда, должно быть, поймала Кремль врасплох даже больше, чем администрацию. Москва не ожидала, что она примет такие обороты. Брежневское предложение, несомненно, предназначалось для придания импульса переговорам по Берлину, предполагалось, что они откроют двери в полное надежд будущее. Ничто так не иллюстрирует негибкость громоздкого механизма выработки политики Советов, как их решение придерживаться запланированных действий даже в случае нежданной радости от Мэнсфилда. Над этим должны задуматься те, кто представляет каждый советский маневр как часть хорошо разработанного плана. Советская движущая сила обычно вытекает из упорства и грубой силы, а не стратегического видения или даже тактической гибкости.
Как часто бывало раньше, нашей самой большой проблемой оставалось желание в организационном плане добиваться компромисса в сенате и среди нескольких членов администрации – желание, которое даже комбинированное воздействие «достойнейших» и Брежнева не могло полностью погасить. Я объяснял сенатору Роберту Гриффину, руководителю республиканской фракции, что ни одно из компромиссных предложений не является таким «безобидным», как он думает. Все они обязывают администрацию придерживаться принципа одностороннего вывода и периодических докладов конгрессу относительно «продвижения». Я также напомнил Джорджу Боллу, который старательно собирал голоса на Капитолии, несмотря на собственную веру в необходимость компромисса, что Белый дом будет твердо стоять на своем. Любые намеки на иное мнение, откуда бы они ни исходили из администрации, не отражают образ мысли президента.
Окончательное голосование наступило не очень быстро, чтобы спасти наше здравомыслие, – 19 мая. Компромиссная поправка, которой всеми силами сопротивлялась администрация, потерпела поражение 73 против 24. Аналогичная поправка, выдвинутая сенатором Питером Домиником, была отвергнута 68 голосами против 29. Сенатор Фрэнк Черч тогда предложил другой вариант позиции Мэнсфилда, сокращение только на 50 тысяч человек вместо предлагавшихся Мэнсфилдом 150 тысяч. Это предложение потерпело поражение 81 против 15. Настроение в сенате раскрыл один из наших сторонников, который заартачился, когда я попытался побудить его проголосовать еще против одного каскада поправок: «Сколько раз в день можно голосовать против?» В итоге поправка Мэнсфилда поступила на голосование после страстного выступления лидера большинства. Она провалилась с результатом 61 против 36.
На следующее утро, 20 мая, Никсон объявил о прорыве на переговорах по договору об ОСВ. Положение было очень опасным. Мы едва избежали краха внешней политики последних 25 лет накануне вступления в завершающую фазу переговоров об ограничении стратегических вооружений.
Дебаты вызвали побочный результат. Они придали импульс переговорам о взаимном сокращении вооруженных сил. Наша стратегия первоначально была слишком скромной, чтобы частично увязать эти переговоры с другими вопросами, однако больше всего в силу того, что мы действительно не задумывались над тем, что было бы желательно. Любой план, который мы рассматривали, увеличивал дисбаланс вооруженных сил в Центральной Европе. Варшавский договор имел намного больше войск, чем имели мы вдоль центрального фронта. Его изначальное преимущество выросло бы быстрыми темпами, если бы началась мобилизация, особенно в силу близости советских дивизий в европейской части России. При таких обстоятельствах согласованные взаимные сокращения, если обе стороны сократят равный процент, осложнили бы проблему НАТО, они бы ослабили и так уже ослабленный фронт НАТО, не уменьшая советских возможностей для переформирования. Одно из наших исследований показало, что если 10-процентное сокращение на взаимной основе не будет иметь какого-то существенного значения, то 30-процентное сокращение в значительной степени улучшит позицию Варшавского договора. Со всей неизбежностью это вело к мысли о том, что единственным безопасным соглашением были бы «асимметричные» сокращения, другими словами, Варшавский договор сокращал бы свои войска в большем количестве, чем НАТО. Эта концепция вначале столкнулась с трудным прохождением в бюрократическом аппарате, верном предположению о том, что нам необходимо выдвигать предложения, которые можно «обсуждать на переговорах». Все сомневались, что такой «неравный» подход будет принят Советами. Дебаты по поводу поправки Мэнсфилда привели к тому, что нам придется пересматривать наше мышление в ходе переговоров, а не до их начала, как мы бы предпочли.
Движение в сторону переговоров получило сильный толчок на встрече министров иностранных дел стран – членов НАТО в Лиссабоне, где был принят план Роджерса на основе его ранних исследований, который должен был выполнять генеральный секретарь НАТО Брозио. А Никсон был, как обычно, собственным наихудшим врагом после того, как он выиграл битву. Находясь в состоянии эйфории по поводу прорыва на переговорах по ОСВ и голосования в сенате, он использовал пресс-конференцию 1 июня, чтобы выиграть очко у своих либеральных мучителей. Он объявил, что после консультаций, которые уже велись, Соединенные Штаты будут готовы «пойти дальше», чтобы как можно скорее начать переговоры. Он, таким образом, сделал переговоры, к к